Механически, погрузившись в серый туман пыльных мыслей и чувств, Ингрид мыла уборные на обиходе. Одна из уборных ей досталась рядом с термами, где она встретила к своему удивлению Нафана. Он тоже был в переднике, с ведром и щётками.
– А ты чего здесь делаешь?
– Флотилия ушла, забрав добрую часть инвентаря, меня отправили в термы. Тазики переставлять.
– А-а-а, тазики переставлять. И как?
– Не в восторге, – ответил он, скривив лицо, – не понимаю, почему именно меня и именно сюда.
– Можем поменяться. – Ингрид протянула ему своё ведёрко.
– Нет уж, благодарю. Термы менять на уборные мало удовольствия. Я пойду.
Нафан исчез за дверью. Ингрид пожала плечами и тоже исчезла за другой дверью.
И снова оказалась в интересной уборной. Если вчера из окна она видела флотилию у галерей, то сегодня – колокольный пульт. Тросы из него расходились далеко и высоко по разным направлениям, подвязанные к колокольным языкам, а за самим пультом стоял человек в длинном фиолетовом кафтане. Как раз сейчас он должен был отмерить преполовение обихода.
Ингрид смотрела, как он раскачивал язык колокола. Раздался гулкий звон. Потом звонарь ушёл с пульта. «Вот я увидела ещё что-то новое, – подумала Ингрид, – здесь всё полно чудес». Она сползла по стенке. Как-то слишком грустно, чтобы быть правдой. Дело в том, что вешать нос и долго грустить было ей несвойственно. Обычно она так быстро возвращала улыбку и юмор, что сейчас её очень тяготило такое скорбное положение. Девочка уткнулась носом в колени, и сидела так же, как несколько недель назад под Деревом. И, как обычно, не плакала.
Незаметно день подошёл к концу. Время сгустилось и текло как кисель. Тянулись связанные в одну цепочку часы, дни, было непонятно, где закончился четверг, а где началась суббота. Ингрид несколько раз появлялась на земле, но с грустью признавалась себе, что там ещё тяжелее. Приходить на землю хотелось всё меньше, она сбегала туда только на уроки химии и чтоб увидеться с мамой. Воспоминания копии были тусклы и безвидны, Ингрид всё хуже и хуже принимала земную жизнь. Но что самое ужасное – она безоговорочно поняла одну отвратительную вещь. Она влюбилась в Антона Павловича. Нет, неясно, почему среди всех юношей её сердце выбрало именно такого неказистого молодого человека. Можно ли было отделаться от этого чувства, девочка тоже не знала. Но теперь над Ингрид властвовала такая сила, что сопротивляться ещё и ей просто не хватало духу. Впрочем, и не хотелось.
В субботу Ингрид вернулась с земли в Междумирье, где обстановка сменилась на нервно-возбуждённую. Разумеется, Дворец не мог долго находиться в унылом расположении, поскольку был полон, по сути, детьми. Ингрид гуляла с Артемидой, Хельгой, Сольвей и их сёстрами, слушала, как они играют на музыкальных инструментах, упражнялась на флейте. Как-то раз под вечер субботы она закончила переписывать нужную страницу молитвослова и долго сидела за рисованием в общей гостиной. Похвала за красивые рисунки её приободряла.
Во время ужина с колокольни раздался зазвон – гулкие радостные удары. Сначала звучали два маленьких колокола, потом включились средние и один большой.
Хельга и Артемида, которые сидели рядом с Ингрид и занимались, дружно подняли головы.
– Возвращаются, – сказала Арти.
Все поторопились на выход. Собравшиеся во дворе смотрели в пронзительную вечернюю темень, пытаясь угадать, с какой стороны покажутся корабли. Наконец, кто-то крикнул, показывая в небо, где появились неяркие точки. Они увеличивались, флотилия спускалась всё ниже. Ингрид видела, как от бортов кораблей отделялись ещё точки и быстро приближались к земле: это летели грифоны и пегасы с наездниками. Некоторые воины планировали на орлах и других птицах. Корабли, плавно снижаясь, приставали к галереям. Воины приземлялись верхом на своих подручных прямо среди собравшихся, место во дворе заканчивалось быстро.
«Прям как десантники…» – подумала Ингрид.
– Никифорос! – Раздался радостный голос Артемиды.
Ингрид осмотрелась. На огромном орле на землю спускался старший брат подруги. Таких огромных птиц Ингрид ещё не видела: он был в человеческий рост, крылья напоминали два огромных одеяла. Правда, орёл, едва спустив с плеч наездника, резко уменьшился в размерах и уселся к нему на крагу. Эдвард и Улав давно исчезли в толпе, и Нафана Ингрид тоже не нашла, поскольку уже стемнело.
Ингрид видела, как радость наполняет собой всё вокруг. Вскоре она заметила на галерее Георга Меркурия, и на её сердце отлегло. Снова показалось, что это кинохроники военных лет, только на этот раз со вкусом Дня Победы.
Все возвращались в зал Дворца, немедленно подавались кушанья, что были приготовлены на завтрашний день. Вечер наполнился радостным гулом, оживлёнными беседами. Тут и там она слышала разговоры о ходе на море, из которых поняла главное: разрыв сферы был небольшой, благодаря скорости и военному опыту Харальда войска в нужном количестве быстро забросили к прорыву, никто не погиб и даже не ранен. Для новичков это был бесценный опыт первого выхода на границу моря.
