И се остановися Святополк, и почаше отходити, а Володимир, загибая, ударил конными справа и в лоб, Добрын же придвинулся пешими полками слева. Дрогнула земля, и огласилась криком надежды и страха.
И было знамение: засветилось виезапу солнце, а доселе скрывалось. Одушевились сыны Даждь-божьи, и ра-гдость удвоила силы. Отбросил Добрына левым челом Могута, але Володимир потеснил продвижение войска, опрокинув радимичей, – тяжко было смерем противостояти окольчужным варязем, обыкшим к пахоте смерти. Крикнул Светич Могуте: «Вели переяславцам перенята варязей!» Могута же сказал: «Идеже поставлены, тамо рубитесь. Пусть твоя голова болит за себя, тогда и моей болети легче». И поспешил к радимичем, столь неистов и удачлив в сече, что смутились варязи и поворотили коней; однако отъехав, лаки всхотели с разгону врубитись в остатки радимичей. Те же по знаку воеводы пырснули в опошний миг по сторонем, и варязи, не удержавшись, прошли узкий строй радимичей и уткнулись в полки Добрына, а в спину им тотчас уперлись пиками переяславцы, лутшие конники по всей Русьскои земле. Пока варязи и добрынцы, отходя с потерями, исполчились вновь, Могута поправил уже правое чело и встал впереди войска, насупроть Ольсича; тот, увидев, что войско Могуты обтрепано, а Володимир с Добрыном едва ввязались, испугался исполнити обещанное. Рече Могута к своим: «Изменив себе, насладишься ли жиз-нею? Ольсич, Ольсич, недоброе тя ожидает». И пророчили словы. Бились полки с ожесточением дотемна, и Смерть в ступе своей без жалости толкла воев, не отличая христа от правовера и прислужника лжи от служителя правды; кликал Могута Володимира на поединок, и не осмелился великий князь. В сумерках пробились правоверы к лесью, але оставалось (их) уже мало, почти все полегли на бранном поле, содеяв по силам и спокойно уже ожидая грядущее. Але и Володимир не мог преследовати Могуту, ибо не досчитался больше половины войска.
Ушел Могута в Деревляны и затерялся в глухони, всуе искали (его) воеводы Володимира; он же нападал из засад, когда хотел, побивая христов неисчислимо; оседлал Непр и останавливал словеньских купцов и иноземных гостей, отнимал припасы и брал заложников, ингда меняя на волхвов, и мени вершились близ Кане-ва или в Гатье, селище у Припади, называемом ныне Свозы.
Пересилив Могуту, ликующий первостольник замыслил искорчевати вовсе правоверей; солодко лилось ео-круг, да горьким было питие. И се державные указы Во-лодимира, ввергшие Русьскую землю во тьму, грязь, трусость, идолопоклонство, чинопочитание и лень: о наследовании подручных князей и болярцей; вменил дер-жати им бранную силу по размеру отчин и приводити по первому зову; всех старейшин из христов именовал болярцеми; возгласил великие виры за обиды, еже нанесут им, требуя от людья послушания пред ними яко пред своими наместниками [260]; указал нехрищенным князем и болярцем христитись в Кыеве, а кто промедлит, лишит ся имени и отчины; и еще указал Володи-мир, коварно причислив правоверей к разбойникам: общинем, иже отдал или отдаст на кормление подручникам, малым князем или болярцем, нести полюдье за скисные дворы; аще кто из смерей уйдет из верви и не докажут, идеже обретает ся, вервем давати и за ушедших [261]. И вот постыдное и пагубное уставление от Во-лодимира: «Порушити капища, идеже не порушены, сожечи святища, идеже не сожжены; идеже сожжены, а беснования не убавились, сожечи курильни и банные постройки, дабы не клали в них требы». Вредоносный указ в немнозие леты изгубил словеньский обычай воскурения трав и омовения, очищающа телесно ради духовной чистоты 262. Печална ныне участь христов, забывших банити ся, живущих в мерзости и запустении; смрадет от них, яко от козлищ.
Але вернусь к Мирославу. Зиму напролет пыхали тревожные слухи об змеях, пожирающих небо; о Мо-гуте одни говорили, быццам разбит и полонен, другие вестили, еже взял Кыев и восставляет обычай.
Не примиря ся с судьбою, готовил Мирослав новый поход, много размышляя о счастии жизни и злой доле человецей. И ходил по родем, судил и рядил, советил и просил совета; два лета кряду урожай выпадал тощ, опустело по закромам и сусекам, лишь тревога полнила душу.
Зима случися суха и малоснежна, пахали по весне широко, поперек склонов. Гуси прилетели крепкие, и ожидалась долгая весна и прохладное лето. И задержало с посевом, и скотье выгоняли на негари и пожухлые прошлогодники. Волхвы предрекали голод, ссылаясь на приметы; у первой портомойки мостки были мокрые, и выпали перьки из-за рядна; усатый ворон голосил на заре младенцем. И свершилось: лето не плодило ни трав, ни ягод, ни грибов; лесье погорело от ночного Перуна, а в осень дожди встали столбеми, и реки вышли из берегов. И почалось голоданье по Дреговичем и по всей Русьской земле, и в Булгарех, и в Присурожье, и на Доне, и в Тмутаракани, поразил неурод Грецей, и Лехов, и Влахов, и Моравов, и Немцев. Пущенники вернулись к хозяевам и плачучи умоляли (забрати их) назад ради покорма, рядовичи и закупе просились в холопе за кадь овса или лукошко меду.