Поскольку работало оно с глиной. И лицевая его сторона именно круг и представляла из себя. Однако изнаночная таила много сюрпризов — начиная от пяти колес, расставленных по окружности, и заканчивая нагромождением шестеренок, удивительно чётко смыкающихся друг с другом. Колёсики позволяли кругу вертеться вокруг своей собственной оси. А шестеренки направляли магию, и уже она придавала глине форму.
Репетиции продлились ещё неделю.
И за это время Брутус Кросби, беззастенчиво используя магию Мейсона, смог создать с десяток самых разных ваз. Что ещё сильнее удивляло: один и тот же Гончарный круг был способен создавать разные вазы, в зависимости от того, какая шестеренка приходила в движение первой. Где сейчас те вазы? Сохранилась ли хотя бы одна из них до нынешних дней? Или творения магии оказались менее крепкими, чем создания человеческих рук?
Вечером накануне выступления Мейсону и самому пришлось задержаться допоздна.
Ибо Брутус Кросби в тысячный раз проверял своё изобретение, фиксировал даже мельчайшие неточности и тут же брался их исполнять. Наблюдая за этим действом, Мейсон и сам убедился в том, что Гончарный круг если не совершенен, то очень к тому близок.
И это было плохо.
Сложно объяснить почему. Но плохо.
Когда стрелки часов перевалили за полночь, Мейсон сообщил, что отправляется отдыхать перед таким ответственным событием. И посоветовал Брутусу Кросби тоже как следует выспаться — хотя бы этой ночью.
— Я посижу над ним ещё немного, — ответил Брутус Кросби. — Но после — обязательно последую твоему совету, друг.
Мейсон Ролин обладал одним удивительным умением: он знал, как заставить магию разрушать.
Он вернулся в мастерскую ранним утром — чуть более ранним, чем того требовали нормы приличия. И обнаружил в ней Брутуса Кросби, без сил уснувшего прямо за столом, в непосредственной близости к Гончарному кругу.
Для того чтобы разрушать, никакие артефакты не требовались. Лишь только желание и немного концентрации.
Мейсон сломал порожек — маленький и едва заметный, стоящий на границе между вторым и третьим ярусом шестеренок. Такую поломку не заметишь сразу — для этого надо наполовину разобрать механизм.
Мейсон понадеялся, что у Брутуса не будет времени замечать.
Покинув мастерскую, Мейсон Ролин как ни в чём не бывало отправился в Университет магической механики — знакомую и родную обитель. Представление должно было состояться в стенах его актового зала. Мейсон прекрасно помнил, с каким трепетом он сам впервые стоял на этой сцене. И помнил, сколько усилий потратил для того, чтобы заслужить такую честь.
А сейчас — какая-то безделушка… Но столько внимания.
Когда Мейсон понял, что его имя в этот день никаким образом не будет упомянуто — и неважно, что он столько времени потратил на помощь в разработке, — он лишь только порадовался тому, что осуществил свой не самый благородный, зато весьма и весьма план.
Магией с изобретением Брутуса Кросби решил поделиться сам Маверик Гилсон.
Брутус Кросби, высокий и широкоплечий, на сцене вдруг как-то уменьшился, даже скукожился. Столько внимания… И он один, замер напротив квадратного столика с Гончарным кругом, правой рукой сжимает край фартука, сегодня идеально чистого, а левой придерживается за край столика.
Глина была хорошей, белоснежной, лишенной этой дешёвой серости.
И ваза из неё хорошая получилась… бы.
Задумка Брутуса Кросби состояла примерно в следующем: заставить магию, продвигающуюся вдоль шестеренок, контролировать собой движение глины, заставлять её виться змеей и расходиться спиралью. И даже когда нужная форма достигалась, магия не исчезала бесследно: она тратилась на то, чтобы эту форму зафиксировать, переводила глину из пластичного состояния в твёрдое.
Маверик Гилсон произнёс все те слова, без которых не могло начаться ни одно торжество.
Зрители зааплодировали воодушевленно, ожидая очередной научный прорыв.
Брутус Кросби отыскал Мейсона взглядом — и Мейсон, улыбнувшись, кивнул. Всё будет хорошо, Брутус. Быть может, и не конкретно сегодня, но…
А потом Маверик Гилсон вдохнул в Гончарный круг жизнь.
Глина, до этого будто бы спящая, вдруг пробудилась. Поднялась, словно ей вдруг перепали сердце и душа, вытянулась в трубу… Зал ахнул — будто сидели в нём не опытные маги, а дети, никогда не видевшие чудес. И следом эта труба вознамерилась обрести изящный силуэт, а для этого магии нужно было шагнуть на следующий ярус, к новому рисунку.
Тут-то всё и пошло наперекосяк.
Магия попыталась сделать шаг — но наткнулась на пустоту, разрыв. И, растерявшись, она утратила всякий контроль над глиной, заметалась по механизму, ускоряя скорость вращения круга. А глина, оставшаяся без внимания, устремилась во все стороны.
В том числе на зрителей, самые почтенные из которых заняли первые ряды.
Такого казуса не происходило… никогда? Даже на начальных этапах разработки Брутус Кросби не допускал такого магического своеволия. А тут вдруг допустил, в такой ответственный момент. Какая жалость, какая жалость…