Оторвав пару досок от стенки, он уложил их в углу, потом раздобыл в очаге дочерна закопченный камень вместо подушки, на него положил свое кепи, растянулся во весь богатырский рост и уснул еще раньше, чем доктор принял решение. Читать или не читать письмо? Ему очень хотелось увериться в невиновности миссис Ларю; об ином Равенел пока не желал даже думать. Он старался припомнить сейчас все шаги этой дамы, ее поведение со дня замужества Лили и не мог привести ни единого факта, как-нибудь ее уличавшего. Кокетка, конечно, без твердых моральных устоев, но из этого вовсе не следовало, что она безнадежно порочна. Не понимая характера миссис Ларю и считая ее импульсивной и пылкой женщиной, Равенел допускал, что в какой-то несчастный момент она могла оказаться чувствительной к чарам такого мужчины, как Картер. Что касается Картера, доктор был совершенно спокоен: тот и в мыслях не мог обмануть свою молодую жену («мою дочь», как твердил себе доктор). Нет, надо прочесть письмо, покончить с дурацкой историей, отогнать эти низкие страхи. Равенел развернул письмо и вновь на минуту задумался. Вторгаться в чужую тайну, тем более женскую, едва ли достойное дело. Хорошо, но, с другой стороны, тайна уже нарушена, и храпящий в углу пьяница давно прочитал письмо. А вернее всего — это просто пустяк, первоапрельская шутка. Тогда его долг и прямая обязанность разъяснить все Ван Зандту. Ну, а если — все может быть — речь идет о преступной страсти, он обязан о том узнать и защитить свою дочь от удара.
Доктор прочел письмо до самой последней строки, после чего он присел на порог, не замечая дождя. Сомнения не было, эти двое, писавшая женщина и адресат, были любовниками. В письме говорилось ясно и более чем откровенно о прежних любовных свиданиях и назначалось новое. Правда, имени Картера доктор в письме не нашел, только лишь на конверте. Но распорядок служебных занятий был несомненно его; упоминалась в письме и поездка — вдвоем — в Нью-Йорк. Да, это был Картер! Столь нестерпимых душевных страдании Равенел не испытывал со времени смерти жены. С полчаса он шагал по натекшим глубоким лужам взад-вперед по лачуге, а потом, заметив, что дождь перестал, уныло поплелся домой.
Разорвать ли письмо? Вручить письмо миссис Ларю и тем ее уничтожить? Послать Картеру? Дать прочитать Лили? Любое решение казалось ужасным. Да что так карает его судьба? Ведь он ни в чем не повинен.
Дома, сменив намокшее платье и сунув письмо в бумажник, он сел за обед, стараясь казаться веселым. Но Лили, приметив неладное, тут же спросила:
— Что стряслось с тобой, папа?
— Промок до костей, дорогая. И тащился по грязи. Ужасно устал. Думаю лечь пораньше.
Еще раза два или три в течение обеда Лили спросила отца, что с ним приключилось. Она вполне доверяла его объяснениям; просто она беспокоилась о его самочувствии, а кроме того, любила о чем-нибудь спрашивать. Но, удрученный своей мучительной тайной, доктор вдруг рассердился и сухо сказал, что совершенно здоров и хочет только покоя. Тут же, раскаявшись, он укорил себя мысленно за раздражительность. Его вновь охватила тоска, когда Лили, вспомнив о муже, сказала:
— Уж пора бы ему написать. Как ты думаешь, папа, скоро придет письмо?
— Очень скоро, моя дорогая, — ответил он сумрачно, размышляя о страшном письме, лежавшем в его кармане; он даже сжал руки, боясь невзначай поддаться невольному импульсу и вынуть письмо.
— Война здесь, на юге, идет, наверно, к концу? И сражений больше не будет. Как ты думаешь, папа?
— Сражение ему пригодилось бы.
— Пригодилось бы? Что ты, папа? Он уже получил звезду. Не надо больше сражений.
Папа молчал, он не мог объяснить своей дочери, что Картеру было бы лучше всего погибнуть в бою. Доктор, заметим, не знал, что у Картера с миссис Ларю все покончено.
— А вот и наш маленький генерал, — объявила торжественно Лили, когда нянька внесла Рэвви, провести, как обычно, с мамой и с дедом послеобеденный час. — Ну скажи, разве он не прелестен? — вопросила она уже в тысячный раз, принимая ребенка от няньки и сажая на руки к деду. Гукающий, неугомонный, льнущий к нему младенец, хватавший деда за галстук, очки, часовую цепочку, милый, беспомощный и незлобивый, подарил Равенелу, впервые за эти ужасные три часа, минуту забвения, почти безмятежного счастья. Как они нас утешают, невинные, ищущие у нас покровительства, милые дети в момент, когда сами мы ищем у них спасения от измен и жестокости неверных нам взрослых людей! А другие несчастные, у кого нет детей, порой обращаются за утешением к собакам и кошкам, зная, что те хоть слабы и немы, но зато хранят верность хозяину. И сейчас, обнимая младенца, Равенел мучительно думал, как поступить им с его отцом, и, возвращая ребенка матери, молвил гораздо серьезнее, чем того требовал случай:
— Возьми его, дорогая. Вот в ком твое утешение.
— Папа, ты все-таки болен, — в беспокойстве сказала Лили. — Полежи на диване.
— Нет, я, пожалуй, пойду и лягу в постель, — возразил Равенел. — Уже восемь часов, и мне будет полезно поспать эту ночь подольше. Не провожай меня, Лили.