— Постарайтесь понять меня, милочка, — поясняла она, обращаясь к какой-нибудь даме из семейства Суле или Лэнгдонов, — ведь родным не откажешь от дома; это не принято. Я должна принимать и доктора, и эту несчастную Лили. Понимаю, что вам противно с ними встречаться. И потому говорю вам с болью в душе: если вам трудно, не отвечайте мне на визиты. Лучше, милочка, я забегу лишний раз. И еще хочу вам сказать, — добавляла иной раз миссис Ларю, — не удивляйтесь, если вам скажут вдруг, что мой дом посещают офицеры северной армии. У меня есть своя задача. И я надеюсь еще послужить нашему общему делу.
И действительно, миссис Ларю иногда посылала в некое тайное место листочки с какими-то сведениями, якобы выведанными от офицеров северных войск. Сведения были ничтожными; и не исключено, что она их сама сочиняла; но этим путем она умудрялась набить себе цену в глазах местных сторонников Юга.
На самом же деле ее заботило только одно — спасти свое состояние и вовремя оказаться на стороне победителя. Она хохотала не без удовольствия над крылатыми шутками доктора, которые он направлял против местных политиканов и прогнившей морали южан. Она готова была посочувствовать Лили, всерьез оскорбленной объявленным ей бойкотом. Она подольщалась к Картеру, предвещая ему громкий военный успех. Она смеялась над Колберном за спиной и хвалила его в глаза за античные добродетели. Одна в тысяче лиц, миссис Ларю старалась всем угодить и понравиться.
Тем временем Лили мало-помалу меняла свои взгляды. Она не могла еще называть себя прямо сторонницей Севера или противницей Юга. Но трудно было бы ждать от нее верности прежним воззрениям, когда южане травили ее так нещадно, а отец и двое поклонников убеждали идти за собой. Полковник Картер часто бывал у них в доме, и его влияние на девушку вопреки всем тирадам доктора все возрастало. Для Лили были мучительны ее разногласия с отцом, но в этом вопросе она никак не могла ему подчиниться. Она поражалась, как может ее отец так неверно судить о полковнике Картере, как может он поддаваться пустым подозрениям; и любые резоны, какие отец мог представить, соскальзывали с ее крылышек как с гуся вода. Она ни минуты не верила, что полковник дурной человек, а если бы и поверила, все равно уповала бы на то, что он еще может стать для нее добрым супругом. Не будем особенно изумляться, что этой разумной и чистой душе не удалось избежать подобных иллюзий. Мне приходилось встречаться с еще более странными случаями. Я не раз наблюдал, как блистательные светские барышни из прекрасных семей бросались в объятия тупых грубиянов, не стоивших даже их пальчика. Зов этих могучих таинственных сил, владеющих равно мужчиной и женщиной, не всегда поддается учету рассудка.
И полковник был жертвой тех же таинственных сил, но при этом не терял способности трезво мыслить. Если он не решился в канун отправления в Лафуршский поход предложить мисс Равенел руку и сердце, то тут действовал самоконтроль или, как он считал это более правильным называть, забота о счастье Лили. Он понимал, что его полковничьего жалованья не хватит на то, чтобы обеспечить ей жизнь, к которой она привыкла, и все те удобства, которые он бы желал предоставить своей жене. Отказа он не боялся, ибо в любовных делах был ветераном, привычным к победам над женщинами и самонадеянным по природе. И ни минуты не думал, что недостоин ее. Моральной чуткости он не имел от рождения и был добавочно закален тридцатью пятью годами беспутства. Хоть это покажется странным людям размеренной жизни, полковник сам не считал себя даже кутилой. Он выпивал, это верно, иногда перехватывал лишнего, но в целом держался правила: кварта спиртного в день — законная офицерская норма. По всем армейским понятиям, он выпивал умеренно.
Он любил азартные игры, но кто же, скажите, из светских людей их не любит? А кроме того, последние год или два он почти не играл. У него случались интрижки, но у кого же их нет и кто решится сказать про себя, что совсем неподвластен соблазну; скрывают свои любовные связи только ханжи. Библейский рассказ про Иосифа и жену Потифара[94] казался полковнику не слишком правдоподобным; а если действительно все так и было, как сказано в Библии, значит, тогда этот Иосиф оказался порядочным рохлей. В общем, оглядывая себя беспристрастным холодным взором, Картер считал, что его недостатки служат к его украшению. Разве не для того он завел себе эту француженку, чтобы вернее забыть мисс Равенел и спасти ее и себя от неразумной женитьбы? Так что — со всей прямотой — полковник считал себя, в общем, хорошим малым. Подобного мнения придерживались многие, кто его знал; а те, кто был ближе знаком с его недостатками, находили их маловажными.