Никогда всерьез не считаясь с подобной опасностью и только порой помышляя об этом как о великом несчастье, доктор не был готов к обвинительной речи против полковника Картера. В то же время он точно знал по самым мельчайшим признакам, по случайному жесту, словечку, манере себя вести, что полковник принадлежит к тому типу мужчин, кого именуют обычно кутилами. Доктор терпеть не мог этих людей не только лишь потому, что, будучи нравственным человеком, не выносил их распущенности; он также считал их прямым продуктом системы рабовладения, воплощением ее пороков и подлостей; и еще он рассматривал их как людей, которые дурно кончают сами и повергают в несчастье всех, кто их любит. Доктор отлично их знал, изучил с детских лет, с отвращением запомнил все их повадки, словечки и нравы; он в точности знал, как они начинают, каков их бурный расцвет и каков позорный конец. Он помнил сотни примеров, когда они гибли самым ужаснейшим образом и навлекали несчастье на близких. Молодой Гаммерслей допился до паралича и обгорел у собственного камина. Элликот выбросился с четвертого этажа в приступе белой горячки. Том Экерс был пьяный застрелен негром, которого он истязал. Фред Сандерсон избивал жену, пока она не ушла от него, а потом, промотав состояние за зеленым столом и в барах, поехал на Кубу с Уокером и там нашел свой конец. А десятки других, нашедших конец в пьяных драках и в безрассудных дуэлях! А те, кто тянули до старости, приживали детей от своих рабынь-негритянок и либо цинично их признавали, либо, с еще пущим цинизмом, не желали их признавать и продавали с молотка, как рабов. Пьяницы, игроки, смертоубийцы, развратники. Такими полна преисподняя. И этот полковник Картер, которому Лили, дитя его, отдала свое сердце, был — Равенел это чувствовал — из той же породы мужчин, хотя, может статься, и не столь зараженный пороками, характерными для рабовладельца. Он не может доверить ему свою дочь, он не может признать в нем сына. Но, с другой стороны, у него нет сейчас на руках никаких прямых обвинений против полковника Картера. И потому все его аргументы слабы, неубедительны, отдают воркотней и самодурством. Эта тягостная для обоих беседа продолжалась более часа и закончилась, в общем, тем же, с чего началась.
— Поди ляг в постель, дорогая, — сказал наконец доктор. — И постарайся заснуть. От этих слез недолго и расхвораться.
Ничего не ответив, она обняла его, облила на прощанье еще раз слезами и ушла к себе в спальню, бесконечно усталая, с растерзанным сердцем.
Наверно, еще два часа, а быть может, и дольше доктор шагал взад-вперед по своему кабинету, уныло мерил его — от двери к окну, из угла в угол, иногда останавливаясь, чтобы дать себе передышку, не надеясь заснуть в эту ночь. Он вспоминал свою дочь с самого раннего детства, когда, отослав няньку, он сам качал колыбель, чтобы только подольше глядеть на нее. Он вспоминал, как, потеряв жену, отдал дочери всю свою душу. И как любовь эта крепла, находила отклик у Лили, и как она, повзрослев, привязалась душой к отцу. Весь во власти былого, он в этот момент действительно думал, что еще может заставить ее отказаться от ее несчастной любви. Она ведь так молода, так неопытна; как же ей не прислушаться к советам отца. Охваченный новой надеждой, он решил поглядеть на нее. Да, конечно, надо взглянуть на нее перед сном. Он тихонько пройдет в ее спальню, не потревожив ее. Надев мягкие туфли, доктор поднялся по лестнице и бесшумно отворил дверь в спальню дочери. Свеча догорала, Лили в ночном пеньюаре сидела в постели, и слезы лились по ее щекам.
— Папа! — вскричала она в безумной надежде, трепеща от любви и горя.
— Я думал, что ты заснула, моя дорогая.
— Ты не очень сердит на меня? — спросила она, усадив отца рядом с собой.
— Я совсем не сержусь, но я очень расстроен.
— Значит, он может писать мне?
В лице ее было столько любви, надежды и грусти, что он не смог отказать.
— Да, он может тебе писать.
Она притянула к себе отца еще влажными от слез руками и поцеловала его с благодарным восторгом, который его огорчил.
— Но сама ты не будешь писать, — сказал он, пытаясь быть строгим. — Никаких писем к нему. Ничего, что вас может связать. Я хочу навести все справки. И мне нужно для этого время. Не торопи меня, Лили. И прошу тебя, не считай, что ты помолвлена с ним. Я не даю согласия.
— Конечно, проверь все, что нужно, — с восторгом сказала Лили, уверенная, что никакая проверка на свете не нанесет ущерба репутации Картера.
— Непременно этим займусь. Не торопи меня, Лили. Это слишком важное дело, оно требует времени. Сперва я выясню все и только потом решу. А сейчас нужно спать, дорогая. Доброй ночи.
— Доброй ночи, — шепнула она, вздохнув, как усталый ребенок. — Не сердись на меня, папа.