Но и доктор и Лили заснули только под утро, и оба вышли к столу бледные и утомленные. У Лили темнели круги под глазами, а голова так болела, что ей трудно было поднять ее; и все же она улыбнулась отцу грустной улыбкой, взывавшей о милости. Всякий раз как доктор начинал говорить или только хотел начать, девушка вдруг приходила в ужас или преисполнялась надеждой. Что он ей скажет? Что передумал и решил дать согласие? Или, напротив, что запрещает ей даже думать о Картере? На самом же деле ни доктор, ни Лили не коснулись ни словом волнующей темы и просидели весь завтрак по большей части в неловком смущенном молчании; они думали оба о том же, а говорить о другом было трудно и тягостно. Через час после завтрака Лили вдруг поднялась и метнулась к себе. Она увидела через окно полковника Картера, который, конечно же, шел к ним с визитом, чтобы формально просить у доктора Равенела руки его дочери; Лили решила, что если услышит их разговор, то умрет от волнения. От одной этой мысли она почувствовала такое стеснение в груди, что подумала горестно, что сражена каким-нибудь злым недугом, предвещающим скорый конец. Усталость, а пуще того тревога превратили ее в ребенка, лишили сил. Прошло полчаса, за гостем хлопнула дверь, и ей мучительно захотелось взглянуть на него хоть краешком глаза. Картер стоял перед домом и дерзко глядел прямо в ее окно. Подчиняясь тревоге, смущению или еще какому-то мимолетному женскому чувству, Лили скрылась за занавеской; через минуту она поглядела вновь и, увидев, что Картер ушел, ужаснулась душой: он, должно быть, обиделся. Чуть погодя отец позвал ее вниз, и она, вся дрожа, спустилась к нему в гостиную.
— Мы виделись с ним, — начал доктор, — и я повторил ему все, что сказал тебе. Сказал, что сейчас не могу дать ответа, что должен повременить. Я также сказал, что пока не считаю вас помолвленными. Но писать к тебе я разрешил. Да простит мне господь, если я поступил неправильно. Смилуйся, боже, над нами.
Лили не стала спрашивать, как прошел разговор. Она знала отлично, что никогда и ни при каких обстоятельствах доктор не будет груб с другим человеком. Она подошла к отцу и нежно его обняла.
— А теперь поскорей одевайся, — добавил доктор. — В двенадцать часов полк будет грузиться в порту, Я обещал полковнику, что мы оба приедем проститься — с ним и с капитаном Колберном.
Лили обычно долго возилась перед уходом из дома, но — не сегодня. Когда они подходили к вокзалу, чтобы сесть в карролтонский поезд, она совсем задыхалась, хотя все время, пока они шли, ей казалось, что доктор невыносимо медлителен. А когда они сели в вагон, то она всю дорогу терзалась, пытаясь, хоть мысленно, подтолкнуть еле тащившийся поезд.
Карролтон — один из пригородов Нового Орлеана; население его не превышает двух тысяч и состоит главным образом из неимущего люда, в большинстве своем немцев. Кругом городка монотонная, густо покрытая зеленью низменность, типичный южнолуизианский ландшафт. Единственная возвышенность — дамба на пристани, единственное украшение ландшафта — река Миссисипи; в остальном — зеленые заросли, кипарисовые лесочки, апельсиновые рощи, поляны, усыпанные цветами, или просто низины. Выйдя из кирпичного оштукатуренного здания вокзала, Лили увидела Десятый Баратарийский и другие полки; расположившись вдоль пристани, солдаты сидели побатальонно, отдельными ротами, запасшись терпением, как это солдату положено. Неширокий прогал между пыльным городом и рекой был заполнен сейчас местными жителями: немцами-лавочниками, серебряных дел мастерами и другими ремесленниками, потерявшими клиентуру, и поденщиками-ирландцами, оставшимися без поденщины. Полунищие женщины, мужья у которых ушли в мятежную армию, продавали солдатам лепешки и пиво — жалкое угощение; белые и чернокожие равно были в лохмотьях, немыты, не заняты делом, исполнены крайней апатии и безнадежности; никто не был явно враждебен, по крайней мере, не выказывал этого, но все растерянны и подавлены, убиты бедой. У причала стояло шесть пароходов, над низким берегом возвышались их трубы и даже верхние палубы. Не те знаменитые пароходы-дворцы, курсировавшие ранее по Миссисипи, которые к этому времени все были угнаны Ловеллом, или сгорели на пристанях, или пошли ко дну, защищая форты, а скромные пароходики, прежде возившие хлопок вниз по Ред-Ривер или лавировавшие среди отмелей между озером Понтчертрен и Мобилом. Уродливые и запущенные, они казались очень непрочными, хуже северных пароходов. Сбитые кое-как дощатые палубные постройки, котлы и механизмы — наружу.