Мирабель поспешно отвела взгляд в сторону и начала подниматься по тропе, мысленно себя ругая. Ей не следовало допускать, чтобы разговор превратился в личный.
Она полагала, что он обладает той непробиваемой аристократической самоуверенностью, с которой ей нередко приходилось сталкиваться в Лондоне и которую она считала такой же непостижимой, каким ее отец считал процесс размножения лишайников. Но в броне, за которой укрывался мистер Карсингтон, имелась брешь. Он был не так уверен в себе, как казалось.
Она ошибалась и еще кое в чем. Неловкость, которую он испытывал при упоминании о своем героизме на войне, объяснялась не обычной в таких случаях скромностью – притворной или непритворной, и ей очень хотелось узнать причину. Хотелось, чтобы он выложил все начистоту и чтобы она смогла ему помочь.
Она обнаружила также, что, несмотря на всю озабоченность своей внешностью, он был далеко не доволен собой.
Она пришла к этому заключению не потому, что он говорил о собственном перевоспитании. Хочешь не хочешь, а мужчины – особенно повесы и прочие бездельники – обычно усыпляли бдительность женщин обещанием исправиться. Даже отец это делал раза два в год, причем с самыми искренними намерениями, о которых немедленно забывал, столкнувшись с очередной ботанической загадкой.
Нет, причиной послужил не разговор об исправлении его привычек, а тревожный взгляд мистера Карсингтона и то, как менялся у него голос, когда он говорил о своем отце. В нем звучала безысходность: уверенность в том, что ничего не выйдет, как ни старайся. Мирабель было хорошо знакомо это чувство.
– Я могу идти и разговаривать одновременно, – пророкотал за ее спиной глубокий баритон мистера Карсингтона.
Оглянувшись, она обнаружила, что расстояние между ними сократилось до минимума, и обронила:
– Я размышляю.
– Но женщины более сложные создания, чем мужчины, – произнес он. – Мне кажется, вы даже думать можете сразу много о чем, но это не мешает вам идти.
– Наверняка вы отрабатывали этот ленивый взгляд перед зеркалом? – спросила Мирабель. – У вас он так хорошо получается, только смотрите не свалитесь с лошади. Вы прочли книгу мистера Фэри, и то, что рассказала о Лонгледж-Хилле я, наверняка показалось вам нудным повторением.
– Меня интересует не то, что вы можете рассказать о сельском хозяйстве – я прочел об этом столько, что впору повеситься, – интересуете меня вы.
У Мирабель снова екнуло сердце, и она заметила:
– Я всего лишь управляю поместьем, и в этом нет ничего привлекательного.
– Почему бы вам не передать эти обязанности Хиггинсу? Пусть делает то, для чего его наняли, а вы отправляйтесь в Лондон, наслаждайтесь жизнью. Если светская жизнь покажется вам слишком пустой, наверняка найдутся и другие интеллектуалки, с которыми можно пообщаться или куда-нибудь сходить.
Она вспоминала, причем без сожаления, лондонские развлечения, участвовать в которых ее заставляла тетушка Клотильда. Возможно, когда-нибудь Мирабель на это решится, но не сейчас, когда все, что она любит, оказалось под угрозой.
– Вы очень добры: я пожелала вам оказаться в Калькутте, а вы мне – всего лишь в Лондоне.
– Вы дважды уклонились от ответа на мой вопрос, тем самым вдвое увеличив мое любопытство. У вас есть здесь любовник?
Любовник? У нее? Он, наверное, шутит?
Мирабель резко остановилась, он наступил ей на пятку, и она поскользнулась. Взмахнув руками, чтобы удержать равновесие, она подалась назад, он схватил ее за талию и помог удержаться на ногах. Все произошло в одно мгновение, но он ее не отпустил.
Алистер резко втянул воздух, она заметила, что взгляд его странно напряжен, и у нее участилось дыхание, а сердце едва не выскочило из груди.
У него были крупные теплые руки и крепкая хватка, и она подумала, что он, должно быть, заметил ее волнение. Ей надо бы высвободиться из его объятий, но так не хотелось! Вот бы, заглянув в его глаза, увидеть в них то же волнение, что охватило ее.
– Какая у вас тонкая талия, – с удивлением заметил Алистер. – Никогда бы не подумал.
Она не была миниатюрной – разве что по сравнению с ним. Ее голова доходила ему до безупречно выбритого подбородка. Она стояла так близко, что почувствовала его дыхание на своем лице, что вновь уловила тот ускользающий аромат, названия которому так и не придумала. Она заметила сеточку тонких шрамов у него под подбородком, и ей захотелось прикоснуться к нему. Она не знала, зачем и к чему это приведет: просто хотелось, и все.
Ей потребовалось собрать в кулак всю волю, чтобы не поддаться искушению и постараться не выдать своих эмоций:
– Если вы закончили измерять обхват моей талии, мистер Карсингтон, то, мне кажется, я смогу продолжить путь без посторонней помощи.
Он не спеша выпрямился и медленно и весьма неохотно отпустил ее, но даже после этого она все еще ощущала тепло его рук. Она понимала, что они перешли какую-то границу, и если не приложить усилий, то скоро вообще никаких границ не останется.
– Вы меня напугали! Я представил себе, как вы катитесь вниз по скользкому склону. У меня сердце до сих пор бьется как бешеное.
