Находясь под куполом Арсенальной башни, Илья наблюдал за происходящим. Площадь Пожар хорошо была видна сверху и лежала, как на ладони. В это время, когда беззаконное вече распоряжалось царством, законная власть ничего не предпринимала. Вдруг, как по мановению волшебной палочки, людской шум стих, воцарилась тягостная минута молчания, и зычный голос Гаврилы Пушкина начал зачитывать грамоту Самозванца.
– "Вы клялися отцу моему, не изменять его детям и потомству вовеки веков, но взяли Годунова в цари. Не упрекаю вас, вы думали, что Борис умертвил меня в летах младенческих; не знали его лукавства и не смели противиться человеку, который уже самовластвовал и в царствование Федора Иоанновича, – жаловал и казнил, кого хотел. Им обольщенные, вы не верили, что я, спасенный Богом, иду к вам с любовью и кротостью. Льется русская драгоценная кровь… Но я жалею о том без гнева: невезение и страх извиняют вас. Уже судьба решилась: города и войско мои. Дерзнете ли на брань междоусобную в угоду Марии Годуновой и ее сыну? Им не жаль России, они не своим, а чужим владеют, упитали землю русскую кровью и хотят разорения Москве. Бояре, воеводы и люди знаменитые, сколько опал и бесчестия натерпелись вы от Годуновых? А вы, дворяне и дети боярские, чего не перетерпели в тягостных службах и ссылках? А вы, купцы и гости, сколько утеснений имели в торговле и какими неумеренными пошлинами отягощались? Мы же хотим вас жаловать: бояр и мужей всех сановитых честию и новыми отчинами, дворян и людей приказных милостию, купцов и гостей льготою в непрерывное течение дней мирных и тихих. Дерзнете ли быть непреклонными? Но от нашей царской руки не избудете: иду и сяду на престол отца моего; иду с сильным войском своим и литовским, ибо не только россияне, но и чужеземцы охотно жертвуют мне жизнию… Страшитесь гибели, временной и вечной, страшитесь ответа в день суда Божего: смеритесь, и немедленно пришлите Митрополитов, Архиепископов, мужей Думных, Больших Дворян и Дьяков, людей воинских и торговых, бить нам челом, как вашему царю законному." Ни кто не перебивал Гаврилу Пушкина, народ московский слушал с благовением и рассуждал так:
– "Войско и бояре, поддались без сомнения, не ложному Дмитрию. Он приближался к Москве: с кем стоять против его силы? с горсткою ли беглецов Крамских? C нашими ли старцами, женами да младенцами? и за кого? за ненавистных Годуновых, похитителей державной власти? Для их ли спасения предадим Москву пламени и разорению? Но не спасем ни их не себя сопротивлением бесполезным. Следовательно, нечего думать: нужно прибегнуть к милосердию Дмитрия!"
Страсти на площади Пожар накалялись все больше и больше с каждой минутой, не хватало только маленькой искорки, чтобы запылал большой костер народного волнения. Искорка все же нашлась в лице знатнейших бояр: Мстиславского, Василия Шуйского, Бельского и других Думных советников, которые под охраной стрельцов, вышли из Кремля к гражданам, сказали им несколько слов в утешение и хотели схватить Наума Плещеева и Гаврилу Пушкина, но народ их не выдал, и толпа завопила:
– "Время Годуновых миновало! Мы были с вами во тьме кромешной, но сейчас новое солнце взошло над Россией! Да здравствует царь Дмитрий! Гибель Годунову племени!"
С этими возгласами народные толпы устремились к Кремлю. Думные Бояре, вместе со стражей, через Фроловские ворота, исчезли в его недрах.
Из пяти проездных ворот кремля, которые связывали его с посадом, главными были Фроловские, ныне Спасские. Это были парадные ворота московского Кремля, в старину их называли "святыми", и они были очень почитаемы в народе. В дни больших церковных праздников, через ворота Фроловской стрельницы на площадь Пожар к лобному месту проходило церемониальное шествие высшего духовенства, совершались крестные ходы. Через эти ворота не разрешалось проходить с покрытой головой и проезжать верхом на лошади; даже цари, подъезжая к воротам, спешивались и шли пешком, сняв шапку. Башня и ворота получили свое имя по названию церкви Фрола и Лавра, находящихся на посаде не далеко от стрельницы.
– Слава Богу, что наша башня не проездная, молвил Алексей, находящийся под впечатлением от увиденного зрелища.
Илья наблюдал за происходящим молча, облокотившись о каменную твердыню цитадели, через бойницу, он, не отрываясь, смотрел вниз на площадь Пожар.
– Командир, пушки стрельницы заряжены шрапнелью, один залп из всех орудий еще может остановить толпу. Что будем делать? Что ты молчишь?
Илья оторвал взгляд от происходящего в низу и с укоризной посмотрел на Василия.
– Мы не будем стрелять в толпу. Воевать со своим народом бессмысленно и глупо. У нас приказ охранять башню, а не стрелять по площади. Ни кому не стрелять, всем ждать моего приказа.
