– И что же пишет нам любезный князь Мосальский? – спросил он, прервав паузу.
– Государь, – начал дьяк, – наш план удался. Утром прибыл гонец из Москвы с письмом от князя. Василий Мосальский пишет, что позавчера, десятого июня, согласно вашему тайному наказу, он с Василием Голицыным и дворянами Молчановым и Шерефединовым, прихватив с собой трех стрельцов, явились на старое подворье Борисова, где под стражей находилось семя Годунова. Они спокойно сидели в светлице в ожидании воли Божьей. Увидев звероподобные рожи стрельцов, пишет князь, царица Мария всполошилась и поняла, что конец близок. Стрельцы вырвали детей из объятий матери и развели по разным комнатам. Марию Годунову удавили тут же, без всяких проблем, а вот с Федором пришлось повозиться долго. От природы одаренный богатырской силою, не по младости лет, он оказал упорное сопротивление четырем убийцам. Удавили его только тогда, когда Молчанов сдавил ему гениталии. По вашему указанию Ксению оставили живой, и князь Мосальский взял ее к себе в дом. На следующее утро Москве объявили, что Федор и Мария сами лишили себя жизни, прибегнув к яду. Тело Бориса выкопали из могилы, где он был похоронен и перенесли из церкви Св. Михаила в девичий монастырь Св. Варсонофии на Сретенке, где сегодня будет погребение, как тела Бориса, так и Федора и Марии. Теперь, когда Годуновых уничтожили, можно идти на Москву.
Богдан Сутупов замолчал, молчал и Дмитрий. Каждый думал о своем. Так свершилась казнь Божья над убийцей истинного Дмитрия, и началась новое правление над Россией под скипетром ложного!
В тихий солнечный день, двадцатого июня, новый царь торжественно въехал в Москву. Звонили все московские колокола, улицы города были заполнены бесчисленным множеством людей. Кровли домов и церквей, башни и стены московских укреплений так же были усыпаны зрителями. Впереди шли поляки, литаврщики, трубачи, всадники с копьями, пищальщики. За ними под барабанный бой, шли русские полки. Дмитрий сидел на белом коне в великолепной царской одежде, в окружении шестидесяти бояр и духовенства. Его встретили народным ликованием и радостью. Люди падали ниц. Со всех сторон раздавались здравницы в его честь:
– Здравствуй, отец наш, Государь Всероссийский! Даруй Тебе Боже многие лета!
Кортеж Дмитрия замыкали литовцы, казаки и стрельцы. Миновав мост через Москву-реку и Москворецкие ворота, Дмитрий выехал на площадь. Было тихо и радостно и ни что не предвещало беды, но вдруг, непонятно от куда, налетел страшный вихрь, пыль взвилась столбом и на какой-то миг заслепила людские глаза. Царское шествие приостановилось. Этот случай поразил воинов и граждан. Суеверные люди перекрестились, это был дурной знак. Перед лобным местом Дмитрий спешился и направился на встречу со Святителями и всем московским Клиром. Он снял шапку, обернулся к народу, взглянул на Кремль и со слезами на глазах стал благодарить Бога.
– Господи Боже, благодарю Тебя! Ты сохранил меня и сподобил увидеть город моих отцов и народ мой возлюбленный!
С этими словами Дмитрий приложился к Святым Образам. Люди, видя слезы царя, принялись также рыдать. Духовенство благословило Дмитрия. Опять зазвонили колокола. Однако многие заметили, что поляки все это время играли на трубах и били в бубны, заглушая при этом пение молебна. Заметили и другое, вступив за духовенством в Кремль, а далее в Соборную церковь Успения, вслед за Дмитрием устремились туда и многие иноверцы, чего до этого никогда не бывало на Руси и это показалось некоторым осквернением Храма. В Архангельском соборе Дмитрий припал к гробу Иоанна Грозного с такими искренними слезами, что никто не мог допустить мысли в его неискренности.
– "О любезный родитель! Ты оставил меня в сиротстве и гонении, но благодаря святым молитвам твоим я цел и державствую!"
Слушая сына Иоаннова, народ плакал и говорил:
– "Это истинный Дмитрий!"
За всем происходящим в Москве, с высоты Арсенальной башни, внимательно наблюдал Илья. С приходом Самозванца, ни чего не изменилось в их нынешнем положении, кроме того, что теперь в обязанность Илье и его отряду была вменена охрана главных ворот страны – Спасских. Людей у Ильи было предостаточно, он расставил ратников у ворот, а часть разместил в Спасской стрельнице, разгрузив тем самым переполненную людьми Арсенальную башню. Сзади послышался шум шагов. Илья отвлекся от созерцания народного ликования и повернулся на звук.
– А, это ты Леха, – обратился он к товарищу, – чего такой пасмурный?
– А чему радоваться. Самозванец пирует во дворце с вельможами и духовенством, граждане на площадях и дома, стрельцы в казармах и по питейным домам, а мы, благодаря твоей милости, сидим тут бесцельно на казарменном положении. По всей Москве, кроме нас и немцев, не найдешь ни одного трезвого человека.
– Да, ты прав Леха, Яков Можерет с Вальтером Розеном сумели все-таки залезть в душу к Самозванцу, и сейчас вся охрана царского дворца досталась им. Нам бы туда, может, смогли бы найти, чертов синхронизатор времени и миссии конец.
