Тем временем, мятежники, беспрепятственно прошли через Фроловские ворота и вломились в царский терем. Дерзостной рукой они коснулись того, кому недавно присягали. Стащив юного царя с Престола, не причинив ему вреда, они отвели Федора, его мать и сестру из дворца в Кремлевское собственное подворье Годуновых и приставили к ним стражу. Мария Годунова, слезно молила извергов не о царстве, а только о жизни милого сына, но мольба ее осталась без внимания. Юный царь, его мать и Ксения, сидели под стражей в том доме, откуда властолюбие отца и мужа, извлекло их на театр гибельного величия. Они догадывались о своем жребии. Народ еще уважал в них святость царского сана и может быть, даже жалел, ожидая, что мнимый Дмитрий окажет великодушие и, взяв себе царский венец, оставит жизнь несчастным хоть в уединении какого-нибудь пустынного монастыря, но великодушие ни как не согласовывалось с политикой.
Тем временем, толпа громила все на своем пути, добравшись до погребов винных, народ перевернул во дворце все верх дном. Около ста человек упились до смерти. Добрались они и до хранилищ казенных, но удержались от грабежа, когда Бельский напомнил им, что все казенное есть достояние нового царя. Обратив свой взор на родственников и приближенных Годунова, толпа кинулась громить их подворья.
– Что это за шум в низу? – спросил Илья.
– Так это боярин Собакин, с семьей и домочадцами просит разрешения укрыться от разъяренной толпы, она вот-вот доберется до его подворья, – ответил один из ратников.
Илья спустился в низ и отдал приказ впустить внутрь башни боярина и его приближенных.
– Не погуби Илюша, не дай разграбить мое подворье. Век не забуду твоей милости. Не идти же мне на старости лет с семьей по миру. Христа ради, спаси от разорения, – умоляюще просил боярин.
Его семья и домочадцы в один голос стонали и причитали, многие пали на колени, умоляя Илью защитить их.
– Не переживай Николай Вениаминович, – молвил Илья, – сейчас поможем. Василий, возьми двадцать ратников и прикрой подворье Собакина, а Леха сверху поддержит огнем пушек.
Василий кивнул головой в знак согласия, и двадцать воинов, вооруженных пищалями вслед за ним, покинули двор башни. Пьяная толпа мародеров уже приближалась к подворью Собакиных, когда отряд под командованием Василия занял оборону. Грохот пушечных выстрелов огласил округу. Василий оглянулся, из трех орудийных бойниц Арсенальной башни шел дымок. Жерла пушек стрельницы хищно смотрели из своих укрытий и были направлены на толпу. Народ остановился в нерешительности. Василий улыбнулся, поправил на себе ремни амуниции, и смело шагнул вперед, на встречу погромщикам.
– Это был холостой залп, – обратился он к толпе мародеров, – пушки Арсенальной башни направлены прямо на вас и заряжены шрапнелью. Если вы сделаете хоть один шаг вперед, оттуда,- он указал рукой на башню, – раздастся пушечный залп и что не сделает шрапнель, то довершат мои люди.
Мародеры, оценивая свои шансы на успех, взглянули сначала на башню, потом на хорошо вооруженный отряд Василия. Решив, что пожива на боярском дворе не стоит их жизней, они дрогнули и толпа, сначала медленно, затем все быстрее попятилась назад в другую сторону от хорошо охраняемого подворья, в надежде чем-нибудь поживиться в другом месте.
На следующий день, Москва дала присягу Дмитрию, и третьего июня, вельможи и другие знатные чиновники, дворяне, горожане выехали из столицы в Тулу с повинной к Самозванцу. Дмитрий был в курсе последних событий, он послал туда дружину во главе с Петром Басмановым, а князей Голицына и Мосальского с тайным наказом, чтобы мерзким злодейством увенчать торжество беззакония. Послы Дмитрия, принятые в Москве как полновластные исполнители его воли, начали свое черное дело с Патриарха. Дмитрий не верил, что Иов возложит царский венец на голову своего беглого диакона, поэтому его послы объявили народу, что раб Годуновых не может оставаться Первосвятителем. Свергнув царя, народ не усомнился свергнуть и своего духовного Пастыря.
В эти последние беззаконные дни, Патриарх Иов занемог. Накануне он почувствовал тяжесть в груди и ломоту в суставах. После вечерней, он тот час слег в постель, поливая пуховики брызгами чиха и соплями, текущими из носа столь обильно, что инок, прислуживающий ему, менял полотенца одно за другим. Патриарх пил отвар из богородицыной травки, взвар меда, потел и кашлял, дивясь про себя, откуда в него, еще не совсем старом теле, отроду редко болевшем, взялась такая бездна скверны, извергающаяся из всех данных Господом отверстий тела. Через открытое окно со двора слышался какой-то шум. Иов приподнялся на постели, глотнул немного целебного отвара и громко высморкался в тряпицу.
– Интересно, что это за звуки, – подумал он.
Тем временем шум все усиливался.
– Иринарх, – позвал он инока.
Ответа не последовало.
– Иринарх, поди сюда, – повторил он.
– Куда же он запропастился, – про себя подумал Патриарх, – чего доброго так можно и Богу душу отдать в одиночестве, не оставив даже своего духовного завещания.
