Отец Мирон молча выслушивал ежедневные упреки жены, он прекрасно знал, что Любаву хлебом не корми, только дай оторваться на ком-нибудь. Крутой норов жены ему, как ни кому был хорошо известен. На заре своей молодости, Мирон брал себе в жены ни какого-нибудь морального урода, а с виду приличную бабу. Последствия этой погибельной сделки, к сожалению, обнаружились слишком скоро. Не успел он сделаться иереем, как на своей шкуре убедился в правоте поговорки, которая гласила, все, что дешево то гнило. С самого первого момента семейной жизни все начиналось с условий, требующих буквального исполнения. Затем начались ссоры, в ходе которых, Мирон всегда оставался побежденным. Он начал ненавидеть все, до самых стен дома, в котором жил. Быть дома для него казалось мукой и он, начал искать случаев, быть вне его, в приходе, в сторожке у причетников, где бы то ни было, только не дома. Не имея нравственной точки опоры, от семинарии с предрасположением злым, он принялся за чарку для начала, чтобы заглушить горе, а затем чарка сделалась для него потребностью и обратилась в страсть.
В этот раз отец Мирон быстро устал слушать упреки жены и осторожно, чтобы не разозлить Любаву еще пуще, все же решил прервать монолог супруги:
– Ладушка моя, успокойся. Ты же знаешь, что церковь наша покосилась вся. Требуется ремонт, а деньги, что собраны с прихожан, должны пойти на богоугодное дело.
– Богоугодное дело, говоришь? А обо мне, о детях ты подумал? Хозяина Журавичей нового кормили, поили вот пусть он, и подсобит тебе, даст мужиков и денег на ремонт церкви.
– Неудобно как-то, Любава, просить у него.
– Неудобно было мне, дуре набитой, от тебя, ирода, детей заводить да ничего, перетерпела. Сколько мы на него и его холопа продуктов перевели, не подсчитать, Феклуша вон у него почитай каждый день пропадает, а она ведь на барщину к нему не нанималась. Разве я не правду говорю?
Мирон, опустив голову, молчал. В этот момент, самым желанным для него было провалиться сквозь землю лишь бы не слушать Любаву, да разве от нее так просто отделаешься. В самый разгар семейной перепалки в горницу вошла Феклуша.
– Явилась, корова! Чего тебе надобно?
– Любавушка, милая, – осторожно начала Феклуша.
– Это когда я успела для тебя милой стать, переключилась попадья с мужа на сестру. – Раз я милой стала, значит, просить что-то будешь, если вещи новые к Рождеству, то денег у меня нет, вон у Мирона проси, а лучше у своего Ильи у него их много, чтоб ему пусто было. Говори, чего хочешь?
– Не нужны мне вещи новые, хочу только дозволения у тебя испросить.
– Ну, давай, говори чего надобно?
– Перед Рождеством хочу сестрицу нашу старшую навестить, а то соскучилась по племянникам.
– Чего это вдруг? Тебе что, моих детей не хватает? А кто же тебя туда повезет? – задала вопрос Любава и уперла тяжелый взгляд на мужа.
– Перед Рождеством я ни как не могу, дел по горло, да и Кузьма тоже, – стал испуганно оправдываться отец Мирон.
– Да не нужно ни кого. Я Варвару с собой возьму, вдвоем с санями управимся.
– Без сопровождающего не отпущу, мало ли лихих людей в наше время по лесам бродит, так что, Феклуша, после праздников поедешь, вот тебе мой сказ.
– Любавушка, – начала упрашивать сестрицу Феклуша, – я слышала ваш с Мироном разговор. Я сама поговорю с Ильей, он добрый, дело то ведь богоугодное, он и мужиков даст и деньгами поможет, только отпусти Кузьму и нас с Варварой, я долго не буду, денек другой и назад.
При слове "деньги" сердце матушки Любавы потеплело, она успокоилась и ласково взглянула на сестру, однако злость на мужа ни как не могла улечься у нее внутри.
– Почему ты должна просить. Пусть Мирон просит, он ведь с ним вместе мед хмельной хлебал.
Любава зло уставилась на супруга. Под ее взглядом, отец Мирон весь как-то сжался и, отмахиваясь от нее обеими руками, запротестовал:
– Нет, нет. Пусть лучше Феклуша попросит, не для себя же, на церковь, а он ей даст побольше.
– И то, верно, произнесла матушка Любава, учуяв дополнительную выгоду, и переключилась на сестру. – Лучше было бы конечно, если бы он на тебе корове женился, хоть одна беда упала бы с плеч, хотя кто на тебя позарится, деревенские мужики и те нос воротят, толи я была в молодости…
Матушка Любава тяжело вздохнула и хотела уже пуститься в воспоминания, но вопрос сестры остановил ее словесный поток на корню:
– Ну, как, сестрица, договорились?
– Ну что же, с паршивой овцы хоть шерсти клок, если даст денег, то отпущу тебя Феклуша к Дарье, как только снег ляжет, это мое последнее слово.
Феклуше не пришлось долго ждать. Через пару дней ударили рождественские морозы, и метель покрыла землю белым покрывалом. Все дни до поездки Феклуша терзалась сомнениями. Она ходила, словно сама не своя. Ей казалось, что то, что она задумала – плохо. Сомнения вконец измучили ее, но семена надежды, щедро посеянные Варварой, дали свои ростки и бес, до того сидевший глубоко внутри ее души щедро нашептывал ей на ухо: "Попробуй, авось получится? Ты тоже имеешь право на кусочек счастья".
