Внутренняя планировка его "терема" была достаточно строгой и практически ни чем не отличалась от крестьянских изб, кроме как количеством комнат. Большая часть мебели составляла часть конструкции самого дома и была неподвижной. Вдоль стен, не занятых печью, тянулись широкие лавки, тесанные из самых крупных бревен. Они предназначались не столько для сидения, сколько для сна. Около большой русской печи была посудная лавка, где полновластной хозяйкой считалась Матрена. Ей было слегка за сорок, но выглядела она старше своих лет. Рано овдовев и не нажив детей, Матрена с радостью пошла в услужение к барину, взяв на себя заботу о домашнем хозяйстве Ильи. По диагонали, в противоположном от печи углу, висели иконы, которые отец Мирон передал в дар Илье после завершения ремонтных работ в доме. Этот угол, почему-то, Матрена прозвала красным, хотя красного, по мнению Ильи здесь ни чего не было. Над лавками, вдоль стен были устроены полочки, на которых хранились предметы домашнего обихода и различные вещи. В стенах были вбиты деревянные колышки, на которых развешивалась одежда.
Следуя негласной традиции того времени, которая предписывала соблюдение определенных правил размещения всех людей проживающих в доме, Илья разделил свой "терем" на две части. Верхние горницы оставил за собой, а нижние превратил в людскую, где теперь размещались его дворовые люди, причем помещение возле печи и посудной лавки считалось женской половиной и по этикету того времени заходить на эту половину считалось неприличным. В наружном украшении самого дома сказывался художественный вкус и мастерство русского крестьянина. Силуэт "терема" венчал резной конек, называемый охлупенью, кровля крыльца и фронтон украшали резные причелины и полотенца, плоскости стен – наличники окон, отражавшие влияние архитектуры Калужской волости.
Илья сидел в своем доме за обеденным столом. От забот по хозяйству аппетит пропал напрочь. Он едва прикоснулся к еде, но, выпив кружку хмельной браги, Илья немного оживился и постарался сосредоточиться на насущном.
– Черт, никогда я не любил эти хозяйственные дела, – про себя подумал он, – был бы рядом Алексей, он бы разобрался со всем этим в два счета. Они с Василием молчат, значит, в Москву возвращаться еще не время.
Его унылые размышления прервал приход сельского старосты, который, держа шапку в руках, неожиданно возник на пороге. Заметив его, Илья перевел взгляд с пустой кружки на нежданного гостя.
– Заходи Макар Степанович, прошу к столу.
Старосту не пришлось долго упрашивать, поклонившись Илье и дождавшись приглашения, он уселся за столом напротив него.
– Что приуныл, барин? Урожай в этом году удался, оброк мужики собрали хороший, почитай ни кто не остался у тебя в долгу, радоваться надо, а ты грустишь?
– Выпьешь со мной? – спросил Илья.
– Коли нальешь, то выпью.
Илья взялся за кувшин, разливая остатки браги по кружкам.
– Не мое все это, Степаныч. Толи дело саблей махать да на лихом коне скакать, – с глубоким вздохом и грустью произнес Илья. – Ума не приложу, что со всем этим делать?
Отхлебнув из полной кружки браги и улыбнувшись Илье, староста произнес в ответ.
– Теперь я вижу, нет в тебе поповской хватки, не научил тебя батюшка наш. Не переживай, барин. Сейчас первый снег растаял, на дворе распутица и грязь. Ты пока разбирай и подсчитывай свое добро, но как только морозы ударят по настоящему и Оку покроет крепкий лед, вывози все это в город, а там, на ярмарке сдашь купцам.
– Ну что же, Макар Степанович, спасибо за совет…
Выдержав некоторую паузу в своих отношениях с Ильей, Феклуша загрустила еще пуще. Но где взять влюбленной молодой женщине здравый смысл? Что делает умная женщина, когда про ее существование забывает красавец мужчина и ни как не хочет сделать к ней шаг на встречу? Правильно, плачет от горя или замыкается в себе. Предположить, что она ему не подходит по каким-то параметрам, Феклуша тоже не могла.
– Если он не в состоянии понять, что я его люблю, то он просто дурак набитый, – думала она, затворившись в своей светлице, где каждая вещь напоминала о нем, делая ее душевные муки совсем невыносимыми.
Она объясняла его равнодушие самыми лестными для себя способами, но принять и понять их она не могла, даже покривив душой. Феклуша ломала голову, вспоминала и перебирала в мельчайших подробностях их встречи и разговоры.
– Может, я чем-то обидела его, или он не хочет из-за своей дворянской гордыни снизойти до дочки сельского иерея? – задавала она себе вопрос, ответ на который как не пыталась, так и не находила.
Она сильно затосковала, и начало Рождественского Поста встретила в совсем дурном настроении. В конце концов, она не выдержала и в один из дней, забыв про девичью гордость, отправилась к нему.
– Если прогонит, то хоть буду знать, что он меня не любит, – думала она по дороге к его дому, – и если я ему совсем не нужна, то лучше в петлю или в прорубь студеный головой, чем жить и мучиться рядом с ним.
