Значит, все так. Я убрал фотографию в бумажник и начал спускаться по лестнице. Во дворе от утреннего света все уже отчетливо видно, но теневая сторона Гроув-стрит еще оставалась темной. Я почти спустился с совершенно темной лестницы, когда это произошло. Удар последовал сзади, справа. Я услышал стук, прежде чем почувствовал боль. Шляпа свалилась на пол. Качаясь, я пролетел вперед и ударился лицом о стену.
— Он хитрый,— сказал мужской голос.
— О! Не такой уж и хитрый для нас,— проговорил кто-то другой.
Я упал на спину, но постарался как можно скорее повернуться набок, чтобы достать револьвер. Те двое били меня ногами. Один удар попал в подбородок. Я схватил ногу и всем весом навалился на ее владельца. Послышался треск, который издает ломающаяся кость. Один из нападавших заскрипел зубами и застонал от невыносимой боли. Но меня продолжали бить по спине, по лицу, и вскоре я уткнулся лицом в грязный пол.
Когда я пришел в себя, возле меня стоял малыш лет восьми с молоком и хлебом в руках. Увидев, что я открыл глаза, он сказал:
— Ты бы лучше уходил отсюда. Флики не церемонятся с пьяными. На прошлой неделе они два раза подобрали моего старика.
Опираясь на стену, я встал. Ничего не сломано, но у меня исчезли револьвер, бляха и бумажник.
Я спросил малыша:
— Ты не видел, кто-нибудь выходил отсюда?
Он энергично покачал головой.
— Нет.— Казалось, я заинтересовал его.— Боже, ты весь в крови. А что здесь произошло? Ты с кем-нибудь, подрался, или что?
— Или что, как ты сказал.
Я с трудом добрался до входной двери и рывком открыл ее. Теперь на улице уже много народу. Целый поток машин направляется к Седьмой авеню. Пытаться обнаружить тех двух типов, которые обработали меня, все равно что искать девушку в доме терпимости. И все, что я о них знаю,— это то, что у одного из них сломана нога. В этом я уверен. Я слышал, как сломалась кость.
Я пересек тротуар, направляясь к своей машине, и толкнул двух продавщиц, которые шли на работу.
— Вы не могли бы быть осторожнее?—сказала одна из них.
— О! Да что ты! Ведь он едва держится на ногах,— возразила другая.
Я скользнул за руль и захлопнул дверцу машины. В машине нашел бумажный пакет, которым попытался стереть кровь с лица. Может быть, я имел дело с ворами? Но вместе с тем слова, сказанные ими, плохо вяжутся с этим предположением.
«Он хитрый!» — сказал один. «О! Не такой уж. и хитрый для нас»,—.возразил второй.
И потом эта история с бляхой и револьвером. Обычные грабители схватили бы мой бумажник, и остались довольны. Украсть же мою бляху и револьвер — это в духе Ралфа Хенлона. Чтобы отомстить мне за удар по морде в баре у Эдди Гиннеса. Чтобы опозорить меня и заставить написать убийственный для флика рапорт,
«У меня украли бляху и револьвер».
Да уж лучше сдохнуть!
А может, это имеет отношение к делу Пат? Кто-то сомневался в том, что я не поверю ей? Вполне возможно, потому что я повсюду сую свой нос и задаю всякие вопросы, вместо того чтобы напиться, утопить горе в роме и искать утешение в постели другой женщины.
Эта мысль понемногу овладевает мною. Все очень возможно. Я узнаю об этом, когда поговорю с официантом Майерса. Но сейчас мне необходимы ванна, револьвер и чистая одежда.
Я влился в поток машин и направился к дому.
Дом! Какая насмешка! Моя голова страшно болит. Во рту вкус соли и крови.
Как бы то ни было, не будет для меня дома без Пат.
На углу182-й улицы продавец газет выкрикивает свою несуразицу, заманивая покупателей. Началось приблизительно то, что я ожидал и о чем предупреждал Пат, прося ее не слишком-то реагировать на то, что будет происходить. Мальчишка, казалось, распевал:
— Сенсационное преступление! Сенсационное! Все подробности! Жена детектива убивает своего любовника на холостяцкой квартире в Гринвич-Вилледж!
Я нашел в кармане монету и купил газету. На одной странице помещена фотография Пат с надписью:
«Моему любимому Лилу. На всю жизнь. Патриция».
Газетчик меня не знает.
— Недурная девчонка, не правда ли? — с энтузиазмом говорит он.— Дайте мне еще раз взглянуть на нее. Если бы мне предложили прожить с ней один год, я бы согласился и потом сразу же ушел бы в монастырь.
Я припарковал машину и пешком пошел до дома, быстро просматривая газету. Абе Фитцел кое-что опустил из-за симпатии ко мне. Но в его статье любой желающий найдет достаточно веские основания, чтобы осудить и посадить Пат на электрический стул. Кери был ее любовником в течение шести, месяцев. Недавно он заинтересовался другой женщиной, и Пат застрелила его. Я провел рукой по лицу, стирая остатки крови и пот.
Черный «кадиллак» стоял у тротуара перед домом, в который мы переехали сразу после того, как я получил первое повышение. Гостиная, спальня, кухня и ванная комната. Горничная, которая каждый день приходила заниматься хозяйством, чтобы Пат меньше уставала. И чем больше я думал об этом, тем тяжелее становилось у меня на душе.
Мне кажется, я уже где-то видел этот «кадиллак». Действительно, за рулем сидел Корк Аверс. Заметив меня, он воскликнул:
— Черт возьми, Герман, что такое приключилось с тобой?
