Это несколько беспокоило меня, по нескольким причинам – ведь я не мог оставить стремянку на площадке, а она была в два раза выше моего роста. Я зажег спичку и осветил длинную панораму, заполненную паутиной и деревяшками. Чердак был достаточно длинный, люк находился как раз под коньком крыши, а я – немного сбоку от верха стремянки. Осталось втянуть ее в люк, что я и сделал, хотя и не так тихо, как мог бы того пожелать. Я встал на колени и вслушивался в тишину через открытый люк минуту с лишком, а потом с величайшей осторожностью закрыл крышку – только шуршание и писк на чердаке свидетельствовали о том, что я кого-то потревожил.
Запачканное слуховое окошко рядом смотрело не на площадь, но, как и лючок рядом с ним, открывалось на большую впадину с краями из некогда красной черепицы, теперь, в звездном свете, казавшейся иссиня-черной. Было славно стоять тут, в потоке свежего ночного воздуха, невидимым ни для человека, ни для зверя. Бездымные трубы рассекали звездное полотно, похожие на стволы деревьев, поднимавшиеся из этих строгих расщелин крыш и путавшиеся в кроне из телефонных проводов. Впадина, на которую я смотрел, кончалась двумя одинаковыми склонами, насколько было видно, и, судя по ее длине, несомненно, тянулась вдоль фасада одного из домов; когда я вскарабкался по склону ее южной оконечности и перевалил в еще одну такую же впадину, стало ясно, что я прав. Я забрался внутрь в четвертый дом за конторой Бэрроус и Бэрроус, или может быть, в пятый… Так, я пересек три впадины, значит, все верно.
По обеим сторонам каждой впадины были редкие мансардные окна, те, что тянулись по сторонам квадрата, вели на чердак; но те, что были по другую сторону, определенно выходили в комнаты на последних этажах. Внезапно я обнаружил, что одно из них широко распахнуто, и наткнулся на веревку, моток которой свернулся на крыше, похожий на змею. Я наклонился и на ощупь узнал любимый манильский канат Раффлса, который сочетал шелковую гибкость и прочность стального троса. Он был закреплен на оконной раме и свисал внутрь комнаты, из которой пробивался тусклый свет пламени: комната была обитаема, насколько я мог судить! Однако мое тело должно было последовать туда, куда Раффлс проложил путь; и когда я свесился вниз, то приземлился раньше, чем ожидал – притом на что-то не очень надежное. Затухающий свет огня, пробивавшийся через решетку кухонной плиты, обнаружил, что мои теннисные туфли находятся посреди кухонного стола. На ковре перед плитой потягивалась кошка, и я спустился со стола так же ловко, как это сделала бы она.
Выход из кухни обнаружился быстро, а за ним – коридор, такой темный, что окно в конце него казалось картиной, разрезанной посередине. Однако оно смотрело не площадь, и когда я подкрался к нему и выглянул, мне показалось, что я слышу переговоры наших врагов внизу, когда я увидел их силуэты на прежнем месте. Но сейчас стоило обратить внимание на то, что я находился в стане другого врага, и на каждом шагу я приостанавливался, прислушиваясь, чтобы вовремя услышать топот вскочившего с постели хозяина. Но не было ни звука, я наконец отважился чиркнуть спичкой по брючине, и при свете огонька нашел выход. Дверь была не заперта и даже не закрыта – такую же щель я оставил, миновав ее.
Комнаты напротив, казалось, были пусты – а помещения на втором и первом этажах частично отгораживались распашными дверями, ведущими в разные отделы могучего организма конторы Бэрроус и Бэрроус. На площадках не было освещения, и мне пришлось собирать информацию, зажигая спички одну за одной и коллекционируя изобильные надписи на стенах – предательские отсветы спичек я старался скрыть положением своего тела. Таким образом я без труда проложил себе путь к персональному кабинету сэра Джона Бэрроуса, главы вышеозначенной фирмы; я тщетно искал луч света, который пробивался бы из-под какой-нибудь из массивных дверей красного дерева, украшавших эту часть конторы. Потом я начал по очереди толкать каждую дверь, но они были закрыты. Только одна поддалась мне – но даже когда она открылась на несколько дюймов, за ней не было ничего, кроме темноты; однако несколько следующих дюймов подарили мне окончание моих поисков и прекращение приключений в одиночку.
Плотная и абсолютная темнота была нарушена в одной-единственной точке потоком света, исходившим от крохотной лампы накаливания в центре комнаты. Этот ослепительный, раскаленно-белый атом освещал почти неподвижную руку и перо, нависшее над белоснежным бумажным диском; а на другом краю стола устроилось оружие, отражавшее свет всеми начищенными металлическими частями. Это был Раффлс, занятый очередной шалостью. Он не услышал меня и не мог увидеть; но уж, если на то пошло, он вовсе и не отрывался от своего дела. Иногда его лицо наклонялось набок, и я видел, что оно застыло в абсолютной концентрации. Брови его были нахмурены, губы плотно сжаты, но все же на них лежала тень той улыбки, с которой Раффлс подавал мяч на поле или сверлил дыры в двери сейфа.
