«Последние работы Дерватта вполне на уровне его таланта — как всегда, причудливы и весьма своеобразны и передают, возможно, несколько болезненное мироощущение… Все картины Дерватта тщательно и любовно проработаны и закончены, хотя техника выглядит свежо и чувствуется, что они писались быстро и легко. Но это никоим образом не означает небрежности или поверхностности. Дерватт говорит, что никогда не тратил на картину больше двух недель».
Неужели он действительно так сказал?
«…Работает он ежедневно, часто часов по семь и больше… На его полотнах по-прежнему преобладают мужчины, маленькие девочки, столы, стулья и непонятные вещи, охваченные огнем… По-видимому, все выставленные в галерее картины будут распроданы».
Об исчезновении Дерватта после пресс-конференции не упоминалось.
Жаль, что эти похвалы никогда не будут написаны на могиле Бернарда Тафтса, где бы она ни находилась. Том вспомнил надпись, которую трижды видел на английском протестантском кладбище в Риме: «Здесь лежит тот, чье имя было написано водой». Его глаза при виде этой эпитафии, а иногда даже при одном воспоминании о ней, всякий раз наполнялись слезами. Возможно, Бернард — художник, труженик — сам сочинит себе эпитафию перед смертью. А может быть, он еще успеет анонимно прославиться как создатель великолепного «Дерватта», которого ему еще предстоит написать.
Но создаст ли Бернард когда-нибудь еще хоть одного «Дерватта»? А ведь может быть, и нет, осознал вдруг Том растерянно. Интересно, пишет ли он теперь что-нибудь свое, что останется как творение Бернарда Тафтса?
К полудню мадам Аннет почувствовала себя лучше. Как Том и предвидел, таблетки подействовали так хорошо, что ехать к врачу в Фонтенбло она отказалась.
— Похоже, знакомые не хотят оставить меня в покое ни на один день, мадам. Жаль, что мадам Элоизы нет дома. Сегодня к обеду будет еще один гость — молодой американец, мсье Кристоф. Я закуплю все необходимые продукты в деревне… Non-non,[33] вы отдыхайте.
Том отправился в магазины немедля и к двум часам вернулся домой. Мадам Аннет сказала, что какой-то американец звонил, но они не смогли понять друг друга, так что он позвонит снова.
Спустя некоторое время Крис выполнил свое обещание, и они договорились встретиться в Море́ в половине седьмого.
Том надел старые фланелевые брюки, свитер с высоким воротником и армейские ботинки и вывел из гаража «альфу-ромео». В меню сегодня было viande hâchе´e — рубленое мясо по-французски, имевшее такой аппетитный вид, что его, казалось, можно было съесть сырым. То́му случалось видеть, в каком экстазе американцы, не успев провести за океаном и суток, набрасываются в парижских закусочных на гамбургеры с луком и кетчупом.
Как Том и предвидел, он узнал Криса Гринлифа с первого взгляда. Хотя молодого человека заслоняла толпа, его белокурая голова торчала над окружающими. Брови его были слегка нахмурены, как у Дикки. Том приветственно поднял руку, но американец был все же в сомнении, пока Том не встретился с ним глазами и не улыбнулся. Ответная улыбка Криса тоже напоминала о Дикки, хотя губы, заметил Том, были полнее. Очевидно, Крис унаследовал их от матери.
Они пожали друг другу руки.
— Здесь действительно чувствуешь себя за городом.
— Как тебе понравился Париж?
— О, очень понравился. Я не думал, что он такой большой.
Кристофер жадно впитывал впечатления, с интересом разглядывая самые обыкновенные закусочные, платаны и дома, встречавшиеся по дороге. Его друг Джеральд уехал дня на два-три в Страсбург, сообщил Крис.
— Это первая французская деревня, какую я вижу в жизни! — воскликнул он. — Она настоящая?
Можно было подумать, он сомневается, не декорация ли это.
Энтузиазм Криса забавлял Тома и как-то странно щекотал нервы. Он вспомнил, какая сумасшедшая радость охватила его, когда он впервые увидел из окна поезда падающую Пизанскую башню, цепочку береговых огней в Каннах. Только ему не с кем было поделиться своей радостью.
