– Какой обит, ф-фнясь? – удивился Мурза. – Утором я пиль Мурза, тыперь – скромний тселовек. Утором я пиль чай фи сфоем двореса, тыпирь – жина, мнофа жина отдал, двореса, двореса отдал, лутей пиродал, пес денек, миноха лутей… – и он стал заворачивать пальцы, пытаясь или подсчитать все превратности судьбы, либо понять, в чём же его прибыль или убытки.
– Да ну, какой это дворец? – махнул рукой Владимир с недовольным видом.
– Да… Какой? – поддакнул князю Путята, уставившись на Мурзу колючими глазами.
– Дворес это, дворес! – плачущим голосом запротестовал Мурза.
– Да не дворец это, сарай какой-то… – резко осадил бывшего хозяина глинобитных хором Владимир и отряхнул ладони.
– С князем спорить? – возмутился Добрыня и, взяв Мурзу за шиворот, поднес ему под нос свой кулак.
– Хорофо, хорофо, пускай будит сарай! – вынужден был согласиться Мурза, отводя от своего лица пудовый кулак Добрыни. – Пускай фам будет сарай, а мой – дворес…
Вот так, с лёгких уст князя Владимира сорвалось и появилось на Востоке новое слово – сарай, что в переводе обратно на русский означает – дворец.
– Мурзу этого… – задумался Владимир. – Да до кучи к пленникам и на торг, как дойдём.
– А дойдёт? – усомнился Добрыня.
– Эй, Мурза, – окликнул бывшего хозяина Путята, – до Корсуня дойдёшь?
– А засем? – пугливо поглядывая на захваченные в его доме колодки для рабов, которые дружинники уже примеряли к его соплеменникам, ответил Мурза.
– Вот дурья башка, продадим тебя, какой-никакой толк будет… – рассмеялся Путята.
– Погоди, – вмешался Владимир, – у него зубов же нет. Сколько за него выручишь?
– Зубов мало, зато грамотный. Читать-писать умеет. А дурней со здоровыми зубами у нас хватает. Да и прокорм для грамотея не в тягость будет. Без зубов же…
– В колодках не дойдёт… – засомневался Добрыня и покачал головой.
– Мурза, власть любишь? – прищурившись, спросил Владимир.
– Луплю… – признался Мурза, склонившись в поклоне перед Владимиром.
– Ступай во-он туда, пленников видишь? – и Владимир указал рукой Мурзе в сторону пленников.
– Та…
– Ступай туда, будешь у них главным. Передай, шо я сказал. И пущай они тебя на носилках тащат. Ножки береги. Больше повторять не буду, а то… – Владимир, подняв бровь, указал рукой на груду колодок, к которым уже выстроилась очередь из жителей поселения для примерки. Мурза вздохнул и припустил за ворота к каравану невольников.
Рассказывать, как шли дальше – пустая трата времени. Благодаря воеводе Добрыне всё было сделано с умом, которого у воеводы хватало только на войну и на драки в миру. Напоминало это паучью сеть: полк был разделен на десятки и сотни, которые, обложив со всех сторон обоз, неспешно продвигались к Корсуню. Как только обнаруживалась угроза, так сразу со всех сторон на эту угрозу ощеривались копья и мечи дружинников, а позади них флегматично ошивалось, позевывая, подкрепление из обоза. Слух об этой странной тактике плодотворно повлиял на миролюбие местных неудачников…
Стены Корсуня показались Владимиру хлипкими. Он обернулся к Добрыне и многозначительно улыбнулся.
– Вова, – по-своему понял его воевода, – подождём с моря наши ладьи и… как вдарим!
– Я те вдарю, я те вдарю… – незлобиво ответил воеводе Владимир и погрозил ему пальцем.
– Володька, слухай, морскую воду пить не можно, – подскакав к князю, сходу заговорил Путята, – речушек тут не видно. Знать, вода откуда-то со стороны в город идет…
– Разумно. Гляньте-ка туда! – прервал воеводу Владимир, показывая ему рукой в сторону одного из холмов, с которого к городу спешили люди. – Видишь, людишки к городу бегут? А ну перехвати их! Должен быть среди них человечек, что про воду ведает. Должен.
Владимир как в воду глядел. (Теперь понятно, откуда такое выражение появилось на Руси?) И правда, дружинники большого полка после тёплой беседы с греками (по горячке сломанные ребра и разбитые носы не в счёт) вскоре нашли родник и подземный канал, по которому вода поступала в город. Канал перегородили, а ручей из родника пустили по старому руслу. По расчётам воевод, запаса воды в городе было дней на десять, не больше. Вот так началась очень странная осада: любопытные горожане потом, если позволяла погода, собирались по вечерам на стенах и считали количество костров осаждавшего воинства. Осаждающие, так же дождавшись заката солнца и вместе с ним вечерней прохлады, неспешно катались на лошадях вокруг стен города и пересвистывались и переругивались с осажденными жителями Корсуня.
А в тот день на сковородке моря жарилось солнце. Оранжевый желток закатывался за край горизонта, избегая встречи с голодными взорами людей, а белая полоска облаков шкворчала аппетитным лёгким ветерком… Тьфу ты, прости, читатель, с утра не завтракал, как и сам князь, вот с голодухи и попёр пейзаж. В общем, был вечер, и был закат. В животе князя синхронно с животом автора журчало напоминание о бренности жизни. Но князь (на то он и князь), в отличие от автора, долго терпеть эту тщетность жизни не мог. Возможно, не мне одному приходят на голодный ум фантазии, уместные скорее для поварской книги, чем летописи своих воспоминаний.
