Князь ухмыльнулся и простер руку в сторону впадины между холмами, заросшими деревьями и кустарниками. Дошли. Пройдя несколько раз от начала городских стен и до конца, князь со своей малой дружиной наконец-то сделал выбор для стоянки. На месте, указанном его рукой, не мешкая поставили его шатёр. И кашевары тут же споро засуетились у своих телег с припасами, чтобы накормить вояк, добравшихся до цели похода. Место для шатра на возвышении было выбрано с умом, с него хорошо были видны воины на стенах, чуть дальше них промежутки некоторых городских улиц, и был виден уголок бухты, занятый портом.
Огромный, сдвоенный, с одним защищенным проходом между своими частями лагерь под неусыпным бдением Добрыни был споро и надёжно оборудован и укреплен от всякой неожиданности исторических времён. Потом взялись за обустройство лагеря не только обозные мужики, но и дружинники, до темноты успевшие соорудить множество шатров и просто шалашей из нарубленных веток. Владимиру у костра было как-то всё же непривычно без своих бояр приниматься за трапезу. Да-да, за всё время похода он так и не сумел привыкнуть к тишине своих походных ужинов: ни тебе дружного чавканья за столом, ни тебе хвалебного гула голосов в честь хозяина, ни тебе скоморохов и драк из-за спора о старшинстве бояр в очереди перед лежащей рабыней-трофеем, добытой у соседей.
Это была всё-таки удивительная осада: славяне к штурму явно не готовились, стенобитных орудий со стен города никто не видел, со стороны моря медленно по кругу ходили ладьи, задерживая суда, шедшие в порт, потом их заворачивали мимо города дальше в бухту. Кровь не проливалась. Только что вода в город не поступала, так её запасов было достаточно для многодневной осады. Среди людей, не успевших укрыться в городе и захваченных вблизи города, оказались каменотесы и добытчики камня. О чём с ними разговаривал Владимир, так и осталось неизвестным. Вот только после этого разговора Владимир выбрал место с видом на море, и эти люди принялись за работу. Строили они быстро, свое дело знали. И получилась у них… купель. То-то эти мастера после разговора с Владимиром долго так сидели вечером у костра, не скрывая своего удивления.
Осада продолжалась, Владимир очень редко выходил из своего шатра (да и то по нужде крайней), где его навещали воеводы, лазутчики и прислуга. Владимир слушал советы своих воевод, но штурм откладывал. Так потянулись за горизонт событий дни и недели. Вяло как-то славяне бузили, а защитники города строили рожи и орали боевые песни с городских стен. Владимир захандрил от неопределенности: то ли в Киев возвращаться (нельзя так надолго столицу оставлять – вернёшься, а там уж точно забудут, как и звали тебя!), то ли штурмовать – переломать, пожечь всё и потом потратить казну на погребение жителей города. Ну никакой тебе выгоды…
Но как-то вечером решил князь прогуляться (для здоровья полезно, кто будет отрицать?). Дисциплина киевских вояк и защитников города его озадачила, однако. Вокруг костров люди веселились с горожанками, время от времени новые парочки отходили недалеко от костра и… (Нет, далеко в кусты дружинникам отлучаться, видимо, совесть не позволяла – как-никак они держали город в осаде, то есть были при деле). Такого количества обнаруженных разом голых задниц своих дружинников князю никогда прежде видеть не доводилось. Он остановился на тропинке, ведущей к дороге в город, принял глубокомысленный вид и невольно покачал головой от увиденного. Ворота в город были распахнуты настежь, в арке ворот дружинники, торгуясь, спорили с возмущенными горожанами по поводу вина в кувшинах и свежевыпеченного хлеба. (Торговля есть торговля). Возле одинокого дуба на перекрестке прямо напротив ворот шла потасовка двух дружинников с тремя горожанами, третий дружинник за ними ковырял в носу. Судя по всему, шла уже семейная склока между зятьями-славянами и обиженными отцами греческих семейств. Рядом с драчунами стояли, подперев руками бока, три гречанки-девицы с растрёпанными волосами и с оголенными плечами и… Ну, в общем, полуголые. Владимир вздохнул и пошел к шатру Добрыни. Внутри шатра было весело и шумно: женские взвизгивания, мужские басовито-неразборчивые голоса, кто-то то и дело опирался в боковине шатра, оставляя на ткани следы локтей или головы с плечами. Владимир откинул полог и вошел в сумрак шатра. Его тут же обвили полные женские руки и потянуло на себя бесстыдно обнаженное тело. Владимир отказываться не стал.
В шатре было душно, и Владимиру через некоторое время захотелось на воздух. Он встал с женщины и потянул её за волосы из шатра. Владимир усадил женщину на какую-то подстилку рядом с костром и сам присел рядом, не выпуская из руки её волосы. Из шатра, пошатываясь, вышел полуголый (в рубахе, но без портков), взлохмаченный Добрыня, громко зевнул и накинул на князя с женщиной красный плащ. Князь вздохнул и посмотрел в глаза прижавшейся к нему женщины. Потом оглянулся на Добрыню и с укоризной спросил:
– Добрыня, мы ж на войне али как?
