А теперь, качаясь в трамвае на пути к дому друзей, я вдруг подумала — сейчас у меня получилось бы рассказать. Не знаю уж, почему, но что-то во мне перемкнуло после командировки с Мишиным.
На улице шёл проливной дождь, и вода лилась по стеклу, образуя причудливые узоры. Трамвай двигался сквозь эту водяную муть, целеустремленно и неторопливо, от остановки к остановке… Мне предстояло проехать пятнадцать штук.
Когда-то давно в плохую погоду мы с Ниной садились в трамвай — и целыми днями катались так по кругу, благо контролёры попадались крайне редко, а если попадались, мы платили за проезд — и ехали дальше. И болтали, болтали обо всём на свете…
Нина была страшной фантазёркой. Постоянно что-нибудь сочиняла — от стихов до фантастических историй, обожала рисовать, очень красиво пела и к последнему классу виртуозно играла на шестиструнной гитаре. Мама говорила: «Нина дружит с тобой, чтобы списывать математику» — но это было не так. Ей легко давались все предметы, она писала контрольные играючи, не напрягаясь. И почему-то из пятнадцати одноклассниц ещё в первом классе выбрала меня — меня, мелкую рыжую девчонку, которая была на два, а то и на три года младше всех остальных.
Маме всегда не очень нравилась Нина, и я теперь понимаю, почему. Ведь именно Нина сказала мне ту роковую фразу…
«А ты уверена, что твоя мама любит именно тебя, а не твои достижения? Вот не будь их, как думаешь, она бы тебя любила?»
Я улыбнулась и провела кончиками пальцев по стеклу трамвайного окна. Они сразу же стали почти чёрными… я достала бумажный платок и стёрла грязь.
Нина часто рисовала что-нибудь вот так — на стёклах общественного транспорта…
А в тот день, когда она сказала мне это, я на неё ужасно обиделась. Фыркнула, развернулась и ушла.
На следующее утро я обнаружила, что Нина не ждёт меня на привычном месте — на перекрёстке возле школы, где сходились наши с ней улицы. Подумала, что она тоже обиделась, и приготовилась просить прощения.
Но попросить у Нины прощения мне так и не довелось. Когда я вернулась из школы, мама сказала, что ночью Нине стало плохо из-за приступа аппендицита, её отвезли в больницу, где она и умерла во время операции.
Вот, собственно, и всё.
Именно тогда я начала «чудить», как говорила мама. Огрызалась, грубила, бунтовала. А однажды взбесилась совсем… Мама в тот вечер сказала: «Да хватит уже страдать, найдёшь себе другую подружку».
Кажется, с тех пор я и пытаюсь ей доказать, что она была не права. Ведь подруг, подобных Нине, в моей жизни больше не было…
Я сразу заметила Матвея, Надю и Нину. Они гуляли в сквере возле своего дома, и Нина что-то рисовала мелом на асфальте. Она тоже любит рисовать. Как и моя Нина.
Крестница заметила меня первой. Бросила мел и завопила:
— Тётя Маша-а-а-а! — и бросилась ко мне что есть мочи.
Мы с Ниной здорово поладили в мою последнюю встречу. Я навещала её и раньше несколько раз, но она этих визитов не запомнила, слишком мелкая была. А сейчас уже почти человек — скоро четыре года, большая мадам.
Ой, простите, мадмуазель.
И теперь эта мадмуазель, подбежав ко мне, повисла у меня на шее — я специально наклонилась, чтобы Нине было удобнее на меня запрыгивать. Расцеловала её в обе розовые и чудесно пахнущие щёчки и сказала:
— Привет, чудовище!
Мы с ней в прошлый раз играли в «красавицу и чудовище» — я имела неосторожность привезти из Франции красивую книжку с картинками, но увы, на французском языке. Пришлось заодно и сказку сообразить Нине, а потом она потребовала, чтобы я была красавицей, а она — чудовищем.
А розой был фикус на подоконнике…
— Привет, тёть Маш! Жалко, что ты к завтраку не приехала, у нас блины были!
Где-то над нашими головами фыркнул Матвей, а Надя просто засмеялась.
— Ничего, если тётя Маша захочет, я ещё испеку, — весело заметила Надя, и я выпрямилась, подхватив на руки Нину. Она восторженно взвизгнула и начала дёргать меня за косу.
Я чуть поморщилась — дёргал ребёнок от души — и поздоровалась с друзьями.
— Нина, перестань! — возмутилась Надя, слегка хлопая дочку по ладони. — Извини, Маш, она у нас сегодня хулиганка.
— Да ничего… Она же не ножницами мне косу отрезает, подумаешь…
— А вот это ты зря сказала, — рассмеялся Матвей, забирая у меня Нину. — Не надо подавать подобных идей человечку с шилом в попе.
— Нету у меня в попе никакого шила! — возмутилась Нина. — Нету! Я сегодня утром проверяла!
И мы втроём прыснули, прикрывая лица ладонями…
Чуть позже, когда мы уже были дома, пообедали, а потом Надя пошла укладывать Нину на «тихий час», Матвей спросил, как у меня дела. И уточнил:
— Когда ты приезжала к нам в последний раз, ты была какой-то растерянной. А сейчас… словно воспряла. Приятно посмотреть. Что-то случилось, Маш?
Если не Матвею, то кому ещё я могла бы рассказать про Мишина? Ну, психотерапевту. Но она далеко.
И я рассказала. Не всё, конечно, и не так откровенно, как это было на самом деле…
— Я ведь говорил тебе тогда, что Мишин был к тебе неравнодушен, а ты не верила.
— Да мне и до сих пор с трудом верится… Но кажется, это действительно так…
