Белогоров. Он сидел надменный – отвратительная рожа, я и сейчас не могу вспомнить ее без содрогания. Ты знаешь, с чего он начал допрос?
Кирилл. Догадываюсь – с Нади.
Белогоров. Как ты узнал?
Кирилл. Я же сказал – догадался. Сердюков знал, что ты влюблен в Надю, что мы с тобой в некотором роде соперники.
Белогоров. Соперниками мы не были. Я уважал Надино чувство к тебе.
Кирилл. Он не обязан был это знать! Припугнуть, что Надя может пострадать, заставить пожертвовать мной, чтоб вызволить ее, – что могло быть проще?
Белогоров. Так и было. Хочешь – верь, хочешь – нет, но в ту минуту мне показалось, что я слышу твой голос: «Леонид, мы оба любим Надю – не дай ей погибнуть, как погибаю я!»
Кирилл
Белогоров. Да, мне показалось – пророческий. Сейчас, через восемнадцать лет, ты издевательски усмехаешься, но скажи мне, по-честному скажи: встреться мы тогда, ты сказал бы что-нибудь другое? Разве главной твоей просьбой, первыми твоими словами не были бы: «Леонид, спаси Надю!»
Кирилл. Леонид, не задавай провокационных вопросов!
Белогоров. Нет, ты ответь, ты ответь по-честному!
Кирилл. Хорошо, отвечу. Вероятно, твой воображаемый пророческий голос не ошибался.
Белогоров. Он не ошибался. Надя давно моя жена, у тебя своя подруга, ты перенес столько, что стал забывать старые чувства. Но я хорошо помню, как вы любили друг друга. Она сказала о тебе при дочери: я пью за доброго, красивого, нежного Кира – это правда, Кир, ты был такой! И ты не простил бы мне, я и сейчас в этом уверен, если бы я тогда вольно или невольно причинил Наде зло!
Кирилл
Белогоров. Что мне оставалось делать? Я стал доказывать что Надя вовсе не так уж близка тебе, у вас есть расхождения, она не твоя единомышленница. И тут он поймал меня. Итак, сказал он, вы признаете, что Трофимов думал иначе, чем вы и она? Говорите уж проще: он был враг народа, а вы, не соглашаясь с ним, не нашли в себе мужества вывести его на чистую воду – и за вас это пришлось сделать органам безопасности. Я не собираюсь привлекать вас за это к ответственности, продолжал он, но вы должны подтвердить, что знали о его контрреволюционных планах или, скажем так, догадывались о них. Кстати, закончил он, Трофимов покаялся в преступлениях, вот его признание – и он положил передо мною протокол твоего допроса.
Кирилл. Подписанный мною?
Белогоров. Подписанный тобой. Тот самый, о котором ты сегодня говорил.
Кирилл. У тебя не появилось желания опровергнуть этот вздор?
Белогоров. Да, появилось. Я чуть не взвыл в голос: «Да как вы смеете плести такую ерунду!» Не знаю, как я сумел удержаться.
Кирилл. Дальше.
Белогоров. Я посмотрел на Сердюкова. Он курил, пуская кольца дыма. Всем своим видом он показывал, что презирает и меня, и тебя, и всех людей, и если не арестовывает всё человечество, так только потому, что это пока ему не нужно. И он не сомневался, что я всё подпишу: это была его игра, и на руках у него были такие козыри, как судьба Нади и моя собственная. Или ты будешь мой, или сам не свой, – говорила, нет, кричала его наглая физиономия.
Кирилл. Ты опять заговорил моим языком.
Белогоров. Язык соответствует делам. Я молчал, стараясь понять, почему ты подписал этот вздор: били тебя? калечили физически? пытали морально? Но ведь ты мог исправить даты – и самоклевета, оставаясь клеветой, стала бы правдоподобной. Я тоже мог указать на несовпадения. И вдруг я догадался, почему ты признался в этом несусветном вздоре: именно потому, что он был несусветным вздором! Я понял твой план. И тогда я спокойно сказал Сердюкову: «Что ж, если сам Трофимов признается, мне остается лишь подтвердить». Он стал писать новый протокол. Мои показания были составлены так, чтоб меня самого не могли привлечь как соучастника: Трофимов-де намекал мне, что важные дела должны совершиться в те даты, что указаны в протоколе. Я, Белогоров, толкую сейчас его намеки как указания на подготавливаемые террористические акты. Так это было, Кир! Как видишь, я не топил тебя, а содействовал твоему плану.
Кирилл. Ты считаешь, что оправдался?
Белогоров. Да, считаю.
Кирилл. Слишком легко даются тебе оправдания.
Белогоров. Обвинения неосновательны – потому и оправдаться нетрудно.
Кирилл. А разве ты не мог, вместо того чтоб подтверждать мои тайные контрреволюционные намерения, честно сказать, что я невиновен? Разве это не было истиной и правдой одновременно?
Белогоров. Мог. И это было бы правдой!
Кирилл. Но правды ты не сказал. Ты предпочел ложь!
Белогоров. Разреши встречный вопрос. Ты сам признался в несуществующих преступлениях. Ты сам оболгал себя. Почему ты не сказал правды о себе, а требуешь, чтоб правду о тебе говорил я?
Кирилл. Меня принуждали ко лжи. Ты забыл, какие условия были тогда в тюрьме.