Мне отмщение полностью

Белогоров. Меня тоже принуждали. Ты забыл, какие условия были тогда на воле.

Кирилл. Вы сами своей ложью о нас, заключенных, создавали на воле эти непереносимые условия. Ваша трусость губила и вас, и нас.

Белогоров. Если это так, то в том, что мне пришлось лгать, ты виноват больше, чем я.

Кирилл. Ты, кажется, перестал оправдываться и начинаешь обвинять?

Белогоров. Да, я обвиняю!

Кирилл. Меня?

Белогоров. Тебя обвиняю!

Кирилл. В чем же?

Белогоров. В том, что ты сам создавал те условия, которые привели тебя в тюрьму, а меня вынудили клеветать.

Кирилл. И ты докажешь это обвинение?

Белогоров. Докажу.

Кирилл. По принципу Сердюкова: обвинение обвиняемого есть дело рук самого обвиняемого?

Белогоров. Мы с тобой ищем истину, а не громоздим доказательства для скорого и неправедного суда.

Кирилл. Тогда доказывай.

Белогоров. Кир, Надя сегодня назвала тебя пламенным Киром, честным и принципиальным…

Кирилл. Перестань непрерывно цитировать Надю!

Белогоров. Но ведь это правда – ее слова…

Кирилл. Они лишь усугубляют твою вину передо мной.

Белогоров. Нет, они оправдывают меня. Ну, скажем так: всё объясняют.

Кирилл. Очередной софизм профессора Белогорова: Кирилл – пламенный, честный и принципиальный человек, и потому клеветать на него – дело справедливое.

Белогоров. Выслушай меня, пожалуйста.

Кирилл. Налей рюмки.

Белогоров. Через пять минут налью, дай мне высказаться.

Кирилл. Высказывайся, я слушаю.

Белогоров(увлекаясь, он становится не менее пламенным, чем Трофимов). Я вспоминаю нас, молодых, восторженных, увлеченных. Одна большая революция, Октябрьская, породила десятки революций поменьше: в культуре, в быту, в промышленности, в сельском хозяйстве… Всё переламывалось, впереди открывались удивительные горизонты, пламенные ораторы и вожди, вожаки, как говорят нынче, звали нас к еще небывалому, вчера еще невозможному совершенству… Мы все были устремлены в это сверкающее завтра, жили только им!

Кирилл(возвращая Белогорова на землю). Какое это имеет отношение к твоей вине?

Белогоров. Непосредственное. И не только к моей, но и к твоей, потому что ты тоже виноват. В нашем институте ты был одним из тех, на кого равнялись, словам которого верили. Ты был не только руководителем нашей партячейки, но и властителем наших сердец.

Кирилл(иронически). Какие высокие слова!

Белогоров(не принимая иронии). Время было высокое – слова отвечали времени. И вот начались процессы над врагами народа – странные, противоречащие здравой логике, нарушающие юридические законы. Ты восстал против них, Кир? Ты потребовал объективного, открытого разбирательства? Тайные суды уничтожали партийных деятелей, военных руководителей, хозяйственников – ты заклеймил эти трусливые судилища? Нет, Кир, нет! Ты поддержал всё, что совершалось! Ты давал индульгенции еще не свершенным расправам, грозил «еще не раскрытым врагам народа» – твое любимое тогдашнее выражение, разве не так? С трибуны и келейно ты нагнетал (и очень умело!) воздух всеобщей подозрительности и недоверия, страха и ненависти.

Кирилл. Мог ли я поступить иначе, подумай!

Белогоров. Мог! Ты мог с трибуны заявить, что несогласен с тем, что творится, мог призвать к протесту. Ты один в нашем институте, тысячи людей в стране… Если бы ты и тебе подобные открыто выступили против, расправы стали бы невозможны. Но у тебя не хватило на это мужества, Кир.

Кирилл. А если я верил в справедливость того, что совершалось?

Белогоров. Да, ты верил, конечно, верил. До тех пор, пока нагнетаемая тобой гроза не обрушилась на твою собственную голову, – тогда ты разуверился. Но что это за философия, суть которой – забота о собственной шкуре? Может ли она вместить обыкновенную человеческую правду, не говоря уже о высшей истине?

Кирилл. Поосторожней выбирай выражения, Леонид.

Белогоров. Брось! Мы видели столько страшных дел – стоит ли страшиться слов?

Кирилл. Ты закончил?

Белогоров. Я только начинаю. Ты мог также отойти в сторону, стереться в незаметность, если уж не хватило мужества протестовать открыто. Многие так и поступили, но только не ты! Ты сам себе помог попасть за решетку. Я говорю о Дорне.

Кирилл. Дорн оклеветал меня, как и ты.

Белогоров. Но перед этим ты заклеймил его как преступника, отрекся от него как от учителя.

Кирилл. Когда я узнал, что Дорн готовил покушение…

Белогоров. Откуда ты мог это узнать?

Кирилл. Мне сказали в прокуратуре, когда я пошел узнавать, что с Дорном.

Белогоров. Но сам он тебе этого не говорил?

Кирилл. Конечно, нет!