Несколько секунд Яна прокручивала эти слова в голове, раскладывая мамину интонацию, как партитуру при разборе произведения: вот это — забота, вот это — любовь, вот это — надежда на то, что все будет хорошо, и все яснее понимала: сыграй она эту партию, вышла бы очень плохая музыка. Потому что музыка не прощает фальши и невозможно создать ничего стоящего, если ты неискренен.
— Ты сделала это для себя, — тихо ответила Яна, отнимая руки от лица. — Я никогда не хотела этого. Тем более такой ценой.
Она указала на мамины наручники.
— Яночка, девочка моя, ты же все решишь, да? Поговоришь со Львом? Он не откажет. Ничего же не случилось. Все живы-здоровы. Яна!
Мама говорила совершенно бессмысленные вещи с интонацией ребенка, который уверен в том, что сломанную игрушку можно склеить или же купить взамен новую.
— Ян, пошли. — Дима взял ее под локоть и с силой вздернул на ноги.
— Руки убери от нее! — повысила голос мама. И это было так не похоже на ее растерянное лепетание секунды назад. — Яна, ты нашла кого слушать! Ты же у меня такая умная, солнышко. Нам с тобой никто не нужен!
Яна бы непременно заткнула уши обеими руками, если бы Дима не держал ее мертвой хваткой за локоть.
В коридоре удалось наконец нормально вдохнуть, а когда Дима встряхнул ее за плечи, удалось даже немного прийти в себя.
— Ну что, наговорились?
Оказалось, что следователь в компании Льва Константиновича стоял рядом с дверью.
Стоило им выйти, как он кивнул одному из сотрудников в полицейской форме, и тот исчез в кабинете.
— А их правда задержали? — спросила Яна, мечтая стереть из памяти вид мамы в наручниках.
— Правда, Яна Вадимовна, — ответил следователь и, посмотрев на Льва Константиновича, добавил: — На самом деле вашей маме несказанно повезло, что в момент вашего побега и прибытия наряда полиции она была в доме одна. Оба Костровых были уже на пути в аэропорт. Думаю, имей они время вернуться, для нее все закончилось бы плачевно. Вообще, ей под стражей в любом случае безопасней. Никто не любит тех, кто обладает лишней информацией. А на них, оказывается, много интересного накопилось.
Яна слушала все это как детективную историю, которая никак не соотносилась с мамой.
Дверь кабинета открылась, и сотрудник полиции вывел маму в коридор. Та мазнула взглядом по Яне и посмотрела на стоявшего у стены Крестовского.
— Лев Константинович, можно на пару слов? Нужно разобраться в этом недоразумении, — произнесла она тоном, который был уместен в офисе, но от человека в наручниках в коридоре полицейского отделения звучал дико.
— Теперь со всеми недоразумениями будет разбираться полиция, — хмуро глядя на нее, ответил босс.
— Лев, ну это несерьезно, — с улыбкой сказала мама.
— Уводите, Жуков, — распорядился следователь.
— Проходим, — сказал полицейский.
— Лев, ну ты же им это не позволишь! Это недоразумение!
Мамин голос ввинтился в барабанные перепонки, и Яна закрыла глаза, борясь с тошнотой.
— Идем, — раздался у самого уха Димин голос, а руку сжали теплые пальцы.
Яна пошла за ним, слыша, как мама за спиной тщетно взывает к только ей ведомой справедливости. Яна до последнего ожидала, что мама ее окликнет, но та обращалась исключительно ко Льву Константиновичу, потому что дочь в этой ситуации не представляла для нее выгоды. Наверное, это должно было стать последним гвоздем в крышку гроба дочерней любви, но пока не стало. Это только в кино все проходит со сменой кадра.
На улице было пасмурно. По пути в отделение Яна не обратила внимания на погоду, потому что до смерти волновалась перед встречей, а вот теперь разглядывала серый асфальт, серое небо, серых голубей у лужи… Дима что-то пробормотал и дернул вверх молнию на куртке, выданной Яне боссом, прищемил замком прядь ее волос, выругался, извинился, снова прищемил. Она подняла взгляд к его сосредоточенному лицу и, виновато пожав плечами, произнесла:
— Она моя мама. Прости.
Она не знала, за что именно извиняется перед братом: то ли за то, что мама едва не убила и его, и Лену, то ли за то, что даже после всего случившегося Яна не может ее не жалеть.
Ожидала, что Дима скажет какую-нибудь гадость о маме, потому что уж он-то имел на это полное право, но он бросил наконец возиться с молнией и, притянув Яну к себе, обнял. Молча и очень крепко. А потом хрипло сказал в самое ухо:
— Ты не одна больше. Я рядом.
Не все умеют готовить кривые торты и разваливающиеся сэндвичи. Но обнять и сказать важные слова может каждый. Часто именно это не дает упасть в бездну.
И у края понять, на что ты готов решиться.
