Ночевал на пляже в Като-Закросе. Это самая восточная точка Крита. Я хотел увидеть первый луч рассвета. Солнце ведь вставало из моря прямо передо мной. Но под утро мне приснился какой-то другой охуительный рассвет, с тропическими ураганами над морем, что не мешало ему происходить на пляже «Аркадия», и где-то же рядом возились Гильбурд с Ракевичем. В результате, тот, настоящий, рассвет я проспал.
01.06
Я опять в Ситии. Греция - которая все равно остается былью и сказкой и «подорожжю» одновременно. И даже если она тебя порой разочаровывает на предмет встречи с богами (я встречал их в Греции только дважды, на Самосе и на Спросе - Геру и Гермеса), то все равно, пока мечта еще не прервалась окончательно, она остается «той Грецией». «Ум-ухмм», - вздох старой собачки, которую прогуливают по набережной в Ситии.
02.06
Из Ситии на автобусе добрался назад в Гераклион. Под утро мне снилось, что бытие, и мое в частности бытие - есть лишь кратковременное исключение из общего порядка причинно-следственной сплошности мира и гор. Потом мне снилось, что я все-таки лучше художник, чем Звездочетов, который только копирует картинки, в то время как я продолжаю очерчивать линии (моего) пути.
Поехал в Фест. Здесь меньше людей, чем в Кноссе, тише, слышно пение птиц, ветерок с гор. И в самом деле начинает звучать какая-то мелодия чистоты и света. Эта жизнь была почти все время под открытым небом, среди массивных стен. Особенно если представить себе, что они были не такие торчаще-каменные, как сейчас, а белые, штукатуренные, на манер мазанок. Абрис легкий, птичья поступь прямоугольников жилищ, амбаров, наброшенная на склон горы. Вроде Японии или Ле Корбюзье. Тема Хранения, бриколаж двойного топора. (На следующий день я увидел в музее древнюю плакетку с фасадами критских домов. Они выглядели в самом деле, как какие-то Черемушки, урбанизм 50-60-х!).
В общем, эта «мелодия хранения» звучала во мне все отчетливее, пока я не обнаружил, что народ вокруг вообще куда-то исчез, и я остался на развалинах один. На выходе проверил - я задержался на лишние полтора часа, калитка была прикрыта, но не заперта на замок. Возможно, милые греки не возражали даже, если бы я остался там ночевать. К сожалению, подумал об этом слишком поздно.
04.06
В высшей степени «европейскость» свойственна критянам, судя по сохранившимся изображениям - нет, это не египтяне, не вавилоняне какие-то, это наши братья, их слегка вздернутые носики...
07.06
Набрасывал эскизы к «Народной песне» и «Тимощуку».
08.06
Читаю книгу археологических эссе о культе на древнем Крите. Попытки прокинуть мостики от изображений на минойских печатях (контекст которых тонет в нерасшифрованном линейном письме А) к раскопкам микенских святилищ (которые на 250 лет моложе), и еще дальше через «темные века» - к Гомеру. Точнее, в обратной последовательности. Поклонения деревьям и камням. Но что это были за божества, кому они там поклонялись на вершинах гор?
12.06
Три типа линий - конусы гор, волны моря и наброс прямоугольников хранения. Медленно, очень медленно священный камень набухает изнутри, становится пифосом, амфорой - второй, третьей пещеркой на склоне горы, ракетой, пронзающей измерения длины и ширины.
13.06
Днем, пока жевал суп, с колоссальным удовольствием читал стихи Анатолия Маковского. Местами - просто Ли Бо в советских сибирских поездах. Дело даже не в замечательных неполных рифмах, а вот в этой бодрости, пестрой переменчивости, подвижности сознания и языка, каковые и суть поэзии.
17.06
Гуляли с Сашей Погребинским по Одессе, зашли почему-то во Дворец Бракосочетания, потом - в Новую Синагогу. Саша встрял там в долгую дискуссию о независимости Украины, Польши и. т. д. Разговор дошел даже до турецких («трансильванских») ковров. Потом я повел Сашу к нам ночевать. Усталый, он несколько раз припадал мне на грудь.
18.06
«Непонимающим, что они должны умереть - открыть двери, помочь с пониманием». Так Миро мог бы рассказать о своей живописи, особенно поздней (подложная цитата).
19.06
Почему-то я нахожусь в какой-то на полшага асинхронности с миром, и это мешает завести мне амбар - только струны. Дворец струн, и мальцов, и уточек, и медвяных ног. Вокруг шорох деревьев - однако с яростью озлобленного Хуссейна, однако в стороне. Я выхожу на широкие пастбища Ниды, Додоны, Диотимы. Ноги Диотимы. События. Пиршества. Оскал.
Мне бы так хотелось услышать симфонии этих дворцов-складов, этот хип-хоп, наброшенный на склон, как струны, натянутые на склоне. Разошедшийся какими-то погребками, клетушками. Наброс на валуны, поклонение камням, стволам. Прикройся, Ираклий! Антоний! Всегда струна - травинка. Или необретаемая разница между травинкой и травой. Между мной и обществом. Я в полушаге, никому не нужный, неуловимый лимонадный оракул.
Или вот, скажем, захожу я здесь, в Берлине, в квартиру Гржебина (у которого было издательство «Шиповник»), а там его дочка все учится играть на пианино, а потом он разоряется, а потом она открывает дверь:
- Идите сюда быстрее!
