Подобно моим старым тетрадкам середины 80-х. Или альбому того времени «Страдание - фактура жизни». В нем тоже было какое-то горячечное, обессиленное, проигравшее напряжение. Альбом этот, кстати, никто не видел. За исключением Монастырского, которому он очевидно тоже не очень понравился. Иначе был бы сейчас у него в коллекции, а не у меня дома.
И еще, как ни странно, мне вспомнились фотоальбо-
мы «на вылет», которые делал когда-то Вадик Захаров. Причем даже не те, где были собраны фотографии того же Мони или там кого-то еще из важных фигур, а вот тот один, где вроде бы ничего и не было, ерунда какая-то -дети, Лариска, фонтаны. Вот он мне очень понравился.
На самом деле меня все время занимает одна и та же, очень простая вещь: тот факт, что все делается экспрессией, возгласом, пафосом и тут же, рядом с ним - орнаментом и повтором. Поэтому я так уперто занимался восточными коврами. А до этого столько лет увлекался Русселем и Дюшаном, претворяющими случайное в орнамент сюжета. Еще раньше в маниакальном количестве делал свои книжечки, где придыхающие сантименты расписывались в, казалось, ненужный им, нелепый, насильственный порядок постраничного иллюстрирования. Или мои «Геопоэтики», где неясные, поэтические инвективы странным образом соединяются с конвенциями этнической идентификации.
Однако самое главное - тяга к изменениям, другово-сти. Орех никогда не говорит «я - орех!», он бормочет «я - река, я - грех, я - смех, я - другое». И день никогда не говорит про себя «я - день!», но «я - ветер», «я - облако», «я - солнце», «я - вечер», «я - ночь».
08.08
Перепечатывал какое-то свое стихотворение, в котором «зовут к обеду». Смежил глаза и увидел себя на остановке напротив общаги возле Планерной. Мне надо купить овощи к обеду, а я не знаю, где их достать. «Как это, - мне говорит пространство, - ты не знаешь, где их достать в такой огромной, безграничной Москве?!».
Я давно уже не вспоминал это место на Планерной и, наверное, я вспомнил его сейчас последний раз в жизни. Я предал его - как предаю тысячи других мест, и только
смерть положит конец моему предательству. Та самая «оглядчивость пространства», которую безуспешно мечтал никогда не предавать Пастернак.
Этот вопрос, я не знал как сказать: «она всегда одевалась по моде» или «она всегда одевалась со вкусом». Я видел этот вопрос, как снежное заседание, там стоял я снаружи приюта, почтамта, одну из двух кнопок я был должен нажать. Но речь шла об Ире.
09.08
Больше крепости! Больше восклицательных знаков. Эти конфигурации - гербы! Гербы!
12.08
Был на сейшене Дитриха, Кристофа и некоего Бенно, горниста. Играли хорошо, сосредоточено, лучше, чем с Летовым. В те минуты, когда удавалось следить за музыкой, я представлял себе некие структуры, рамки, создаваемые Дитрихом - здесь, скажем, переплет, потом - последовательность полок, какие-то полукружия и пр., а из них лезла фактура духовых, вроде каши из окна, но не забывая примериться всякий раз к проему вот именно этой, конкретной рамы.
И все равно было смешно смотреть, как толстенький Кристоф судорожно закладывает ножку за ногу, используя свою ляжку в качестве сурдины сопрано-саксофона.
18.08
Мне снилось, что я - незаконный сын Кобзона. Обедаю в гостях у каких-то персонажей. За чаем пытаюсь им объяснить, почему почти не общаюсь с «отцом»: «Ну понимаете, наши профессии... У нас очень-очень разные круги общения...» Здесь надо пояснить, что вряд ли есть на свете персонаж, внушающий мне большее отвращение, чем Кобзон. Ну, еще, наверное, Кулик и Петросян. Путин гораздо дальше.
19.08
«Утром, к рассвету, очень свежо, так что мне жаль было смотреть на голых детей, которые дрожали от холода и жались к матери, у которой не было другого покрова, как старый саронг. Стен нет, в полу громадные щели между бревнами. У детей оставляют на затылке род косички...» и т. д., у Миклухо-Маклая. Интересно, насколько я вписан в это существование? Как я могу его изведать? В этом мире? В том? Я есть эти дети? Может быть, только в сопричастности ветра.
20.08
Читал «Из города Энн» Омри Ронена, моего «конкурента» по премии Белого. Серьезный мужик, сын профессоров, общается с Берберовой, Набоковыми. Даже странно, что на этом - пусть ужасно маленьком и идиотском поле - я сумел его обойти, невежественный и косноязычный.
