Гуляли с Анютой, играли в бокс. Я рассказывал ей про Мохаммеда Али. Когда пришли домой, пересмотрел его бой с Форманом в Киншассе. О, это в самом деле было великолепно! Али - отклоняющийся на канаты, скользящий по ним, играющий локтями, как танцующая гора, полная кустов и песков, песен.
Но потом посмотрел в интернете выставку одесситов, вроде местного извода старой московской идеи «Здравствуй, сказка». Поразительно - Петрел-ли, подражающий Звездочетову, Резун-Звездочетова на шестом десятке все так же давящая из тортовых шприцов контуры зайчиков, Перец с очередным младенцем-Гитлером в батоне, шутки Войцехова, непонятно зачем разогнанные в картины. Что они делали 25 лет?! Такое впечатление, что только пиздели и спали.
10.09
У дверей нашей квартиры на Пушкинской, в желтом кухонном свете, я прощаюсь с Дмитрием Замятиным. Дальше ему надо пройти темной сырой лестницей, но вместо этого он наталкивается на стену, и как-то изогнувшись дугой, падает, ломая хребет.
Слушал ораторию Харри Партча - о бродяге, путешествующем автостопом в Сан-Франциско. Попутно я держал в левой руке полупустую банку скипидара, а правой - что-то исправлял тряпкой на холсте. Внезапно я услышал в банке резонанс низкого дребезжащего звука струны. Он повторился еще раз, и еще. На меня повеяло чем-то таким, шестидесятническим - когда эксперимент, музыка, проживание шли заподлицо.
А вообще, диссидент не режет и не перекраивает. Он просто уходит. Это надо помнить.
«Привидение! Привиденческое!» - пустой крик. Где опасность, там и спасение. Схватка. Охотиться, в охотку. Тюки товаров разбросаны по мастерской.
Но все расставив по местам, да, все распределив, став муравьишком - вдруг он спичкой взлетает над Быком. Как Мохаммед Али. Гора, что ерзает, скользит канатами, играет локтями, всеми прутьями своими, лианами. Такое прохождение муравья - даже если он сам не знает об этом, даже если на опий наложено табу.
«Я стираю, я смешиваю, я все это делаю - только не хочется печатать», - улыбаясь говорит художник. Он в трусах, шортах, он шарит с утра по своей мастерской. Он щербатый, круглоголовый, он живет в мастерской, где все разбросано с утра.
11.09
Сделал картину «Исцеление радостью», получилось хорошо. Там такой лик болезненный, несчастный, филоновский, а на лоб ему, как мокрое полотенце, возложено радужное ЛГБТ полотнище.
12.09
«Дожди в этой местности Новой Гвинеи бывают так обильны, что после двухдневного ливня поверхность залива Тритон покрывается слоем пресной воды, столь значительным, что воду эту можно черпать сосудами и употреблять в питье и пищу».
«В Брисбене мне удалось заняться в высшей степени интересной работой - сравнительной анатомией мозга представителей австралийской, меланезийской, малайской и монгольской рас. Я воспользовался для этого казнью нескольких преступников, получив предварительно от колонии Квинсленд разрешение исследовать мозги повешенных, которые я мог вынимать из черепа непосредственно после смерти и делать с них фотографии, как только они достаточно отвердевали в растворе хромистого калия и спирта...».
(Из дневников Миклухо-Маклая)
13.09
Сидели с Сабиной в кафе, болтали. Уже вышли, я провожал ее до метро, вдруг она говорит, что в Петербурге умер поэт - «очень культурный», «известный», «ты его знаешь». Я с испугом: «Соснора?!». «Нет, не Соснора». Тут я с облегчением стал балагурить, что больше никого не знаю, пока она не припомнила: «Да нет, знаешь - Дра-гомощенко!». Тьфу ты, черт! Как жалко!
Все больше твое творчество начинает совпадать с уходом друзей, становится соприродно их памяти. И только линия здесь может спасти от страха смерти и быть им данью, идти вдоль линии, вырисовывать - абрисы гор, волн, исчезающие лица.
На этом фоне смешны опасения, будто не так намалевано.
(Несколько дней спустя я закончил очередную картину. Может быть, самую удачную за последние годы. Во всяком случае, мне она очень нравится. Там контур лица среди кружков полузатертый с какими-то странными орнаментальными мазками на щеках. К Драгомощенко она прямого отношения не имеет, но все же я назвал ее в его честь - «Памяти Аркадия»).
14.09
Взял в библиотеке каталоги итальянцев - Кукки, Киа, Клементе. Самое слабое, но одновременно же и самое интересное, загадочное в их работах - необязательность. Почему он изобразил здесь именно это, а не что-то другое. Как будто стоишь перед миром с тысячью окнами, но для тебя открыты только несколько из них. Да, я знаю, это можно отнести к любой картине, если она не сделана на заказ. И все же такое недоумение у меня почему-то возникает только перед картинами итальянских «трансавангардистов».
15.09
Позвонил Погребинский. Поздравил меня с Рош-Га-шана и потом долго морочил голову про евреев и про Ри$$у К1о1. Или это я морочил ему голову.
Потом слушал «Риголетто».
16.09
