Этот текст мы можем назвать «лики». Правда, фразы «текст мы назовем» напоминают стиль Александра Ильянена и сильно отходят от Берроуза. Ладно, наплевать. Все там будем. Смотрю на кладбищенские молитвенные ковры, именуемые «мезарлык». Смотрю на вазоны на подоконнике. Смотрю на крынки молока. «Тебя и меня любит земля, не отличимая от дождя...». «Отлично!» - прибавляет Майтрейя.
Лик Саши Погребинского. Он жил в Одессе напротив места, которое называли «биржа». Там по вечерам собирались люди, желавшие обменять квартиру. Лик Димы Булычева со школьной фотографии, смотрящего смежив глаза. Возможно, он смотрит в тот научно-фантастический роман о самозарождении жизни, который мы с ним собирались написать.
Так, мало-помалу мы спортретируем их всех, один за другим. Мы никогда не соберем их всех, один за другим. Пробирки, колени. «Стремление всенепременно подбирать предметы воедино есть занятие невежд. Гораздо лучше, если они разрознены», - пишет Кэнко-Хоси. Конечно, отдать дань семидесятым. Журнал «Химия и жизнь». Академик Опарин смотрит, наблюдает самозарождение жизни, из опарышей. В собственной ванной, санузел совмещенный. Надо обменять эту квартиру на взмахи орла - не оставляющие следа в небе.
Смотришь, сосед, твой сосед, за углом убьет. Лики, рожи = роли. Как берданка = Бердянск, родина Кабакова. А моя родина - Одесса. Не одно ль и то же? Другой ансамбль ликов. И голодное отчаянье, одиночество, цепляешься за свой собственный взгляд. Люди, уцеплюсь ли я в конце концов за ваши сердца Данко?! За ваши обезьяны Бога.
Раскинулось море широко, и звезды бушуют вдали. Бесшумные взмахи совы.
Это же понятно. Мы - бамбук, муравьи, биберы. И нет никакого белого, которое могло бы обозревать все это. Никакой Альбины в углах. Мы сами обозреваем.
Пишет Чехов в книге «Тщеславие, тщеславие, тщеславие, импульс»: «почти как неудавшаяся шутка». Осаждающаяся изморозь родительства.
Парок. Хотя так смело, отважно катит она по Андам коляску со своим ребенком. Парнок. Мне нравятся крючки, швейные машинки, и тут же распрямление по Андам. И то, что пафос в мире существует - даже если мы не знаем, где его найти.
18.01
Степень непокорства. Что бы там ни было, я считаю Ануфриева и Бренера настоящими художниками - они непокорные люди. Монастырский тоже когда-то был непокорным, это особое, улыбчатое, снежное непокорство электричек, полей, пурги между хрущевскими домами.
И еще отчужденность. Авангард всегда отчужден, экивок, безуспешен. Ануфрий и Бренер отчуждены - каждый в своем роде.
Вот читаю, что Стив Райх зарабатывал на жизнь таксистом и «чтобы не терять бесценный опыт» записывал разговоры пассажиров. Какой «бесценный» опыт я мог получить от занятий в моем гребаном химическом институте? Можно сказать, что эти годы прошли, как если бы я провел их в лагере. Точнее, я был в двух лагерях - сначала в жестком лагере своего происхождения, подчинения, потом в «мягком» лагере московского концептуализма. В другом (плюс «годы под надзором») я провел с 1982 по 2004, примерно тоже 25 лет. Два максимальных сталинских срока! Правда, отчасти накладывающихся друг на друга.
Если считать, что «отчужденность» (а это почти то же самое, что «провал») остается ныне единственной чертой авангарада, - когда эстетические новации уже невозможны, - то сам авангард становится просто делом этики, гордости, гордыни.
20.01
Слушал диск с произведениями Адамса, Кейджа и Нан-кароу.
Нанкароу - весел и тонок.
Кейдж - возвышающе бессмысленен.
Адамс - грузит банальностями.
Казалось бы, они все схожи своей репетативностью, но у «правильных» постмодернистов, вроде Адамса, присутствуют все стили, а Кейдж сразу начинает там, где нет и не бывает ни одного стиля.
Это возвращение бытия определенным образом. Бытие удалившееся так далеко, что уже непонятно - оно исчезло в разводах окончательно, или все-таки приближается.
Он протянул руку к скамейке. Там, где ее должен был согревать вулкан, она уже остывала. Но ближе к нему ее еще горячили пробела.
21.01
Проект «Геопоэтика-26».
На четырех круглых вращающихся стульях стоят четыре девушки в темных трико. Они слегка крутятся, сгибаются, твистуют с возгласами:
- Народ! Народ! Народ! Народ!
К ним приближаются с вопрошанием еще две девушки, темнокожие, тоже слегка пританцовывающие:
- Народ? Народ?
22.01
Мы начали обсуждать в переписке с Дашей геологию и химию. Наверное, она права: геология, все эти экспедиции - это очень общежитское, коллективное занятие, я бы не выдержал. Но и химия ведь коллективное занятие. И искусство, как я понял позднее, о ужас! - тоже коллективное занятие. Может, только крестьянин на своем поле свободен от коллективности. Но это уж очень далеко от нас. Да и там ведь всякие колхозы, кооперативы.
Но - возвращаясь к геологам - они все-таки бухают в палатках, или у палаток, на теле земли, под покровом небес, а химики возятся (и бухают) в лабораториях. Так что в отрочестве я решил, что уж буду лучше делать «новые» минералы в теплой лаборатории, чем искать в грязи уже имеющиеся. А сейчас я бы решил наоборот. И с искусством
так получилось.
