| His pure tight skin was an excellent fit; and closely wrapped up in it, and embalmed with inner health and strength, like a revivified Egyptian, this Starbuck seemed prepared to endure for long ages to come, and to endure always, as now; for be it Polar snow or torrid sun, like a patent chronometer, his interior vitality was warranted to do well in all climates. | Чистая, гладкая кожа облегала его плотно; и туго обтянутый ею, пробальзамированный внутренним здоровьем и силою, он походил на ожившую египетскую мумию, готовый с неизменной стойкостью переносить все, что ни пошлют ему грядущие столетия; ибо будь то полярные снега или знойное солнце, его жизненная сила, точно патентованный хронометр, была гарантирована на любой климат. |
| Looking into his eyes, you seemed to see there the yet lingering images of those thousand-fold perils he had calmly confronted through life. | Взглянув ему в глаза, вы словно еще улавливали в них тени тех бесчисленных опасностей, с какими успел он, не дрогнув, столкнуться на своем недолгом веку. |
| A staid, steadfast man, whose life for the most part was a telling pantomime of action, and not a tame chapter of sounds. | Да, это был надежный, стойкий человек, чья жизнь представляла собой красноречивую пантомиму поступков, а не покорную повесть слов. |
| Yet, for all his hardy sobriety and fortitude, there were certain qualities in him which at times affected, and in some cases seemed well nigh to overbalance all the rest. | И тем не менее, при всей его непреклонной трезвости и стойкости духа были в нем иные качества, тоже оказывавшие порой свое действие, а в отдельных случаях и совершенно перевешивавшие все остальное. |
| Uncommonly conscientious for a seaman, and endued with a deep natural reverence, the wild watery loneliness of his life did therefore strongly incline him to superstition; but to that sort of superstition, which in some organizations seems rather to spring, somehow, from intelligence than from ignorance. | Постоянное одиночество в бурных морских просторах и редкое для моряка внимательно-благоговейное отношение к миру развили в нем сильную склонность к суеверию; но то было суеверие особого рода, идущее, как это случается у иных, не столько от невежества, сколько, напротив, от рассудка. |
| Outward portents and inward presentiments were his. | Он верил во внешние предзнаменования и внутренние предчувствия. |
| And if at times these things bent the welded iron of his soul, much more did his far-away domestic memories of his young Cape wife and child, tend to bend him still more from the original ruggedness of his nature, and open him still further to those latent influences which, in some honest-hearted men, restrain the gush of dare-devil daring, so often evinced by others in the more perilous vicissitudes of the fishery. | И если суеверия порой могли поколебать закаленную сталь его души, то еще больше способствовали этому далекие воспоминания о доме, молодой жене и ребенке, отклоняя его все дальше от первоначальной душевной суровости и обнажая его сердце тем скрытым влияниям, что сдерживают подчас в очень честном человеке приступы сумасшедшей отваги, которую так часто проявляют другие при гибельных превратностях рыбацкой судьбы. |
| "I will have no man in my boat," said Starbuck, "who is not afraid of a whale." | "Я к себе в вельбот не возьму человека, который не боится китов", - говорил Старбек. |
| By this, he seemed to mean, not only that the most reliable and useful courage was that which arises from the fair estimation of the encountered peril, but that an utterly fearless man is a far more dangerous comrade than a coward. | Этим он, вероятно, хотел сказать не только то, что самую надежную и полезную храбрость рождает трезвая оценка грозящей опасности, но также еще и то, что совершенно бесстрашный человек - гораздо более опасный товарищ в деле, чем трус. |
