| Poor Pip! ye have heard of him before; ye must remember his tambourine on that dramatic midnight, so gloomy-jolly. | Бедняга Пип! вы уже слышали о нем, читатель, и помните, конечно, его тамбурин в ту страшную ночь со всем ее мрачным ликованием. |
| In outer aspect, Pip and Dough-Boy made a match, like a black pony and a white one, of equal developments, though of dissimilar colour, driven in one eccentric span. | С виду Пип и Пончик были под стать друг другу, точно черный пони и белый пони, сведенные забавы ради в одну упряжку. |
| But while hapless Dough-Boy was by nature dull and torpid in his intellects, Pip, though over tender-hearted, was at bottom very bright, with that pleasant, genial, jolly brightness peculiar to his tribe; a tribe, which ever enjoy all holidays and festivities with finer, freer relish than any other race. | Но если незадачливый Пончик был от природы вял и немного туповат, Пип, хотя и слишком чувствительный, был в сущности мальчиком живым и веселым, отличаясь той жизнерадостной, сердечной и добродушной веселостью, какая свойственна его племени -племени, отмечающему всякий праздник, всякое торжество куда радостнее и самозабвеннее, чем любая другая раса. |
| For blacks, the year's calendar should show naught but three hundred and sixty-five Fourth of Julys and New Year's Days. | Для негров весь календарь должен был бы состоять из трехсот шестидесяти пяти Новых Годов и Дней Независимости. |
| Nor smile so, while I write that this little black was brilliant, for even blackness has its brilliancy; behold yon lustrous ebony, panelled in king's cabinets. | И не улыбайтесь, пожалуйста, когда я пишу, что в этом чернокожем мальчике был какой-то блеск, ибо и чернота может быть блестящей; взгляните, к примеру, на сверкающие в покоях у короля панели из черного дерева. |
| But Pip loved life, and all life's peaceable securities; so that the panic-striking business in which he had somehow unaccountably become entrapped, had most sadly blurred his brightness; though, as ere long will be seen, what was thus temporarily subdued in him, in the end was destined to be luridly illumined by strange wild fires, that fictitiously showed him off to ten times the natural lustre with which in his native Tolland County in Connecticut, he had once enlivened many a fiddler's frolic on the green; and at melodious even-tide, with his gay ha-ha! had turned the round horizon into one star-belled tambourine. | Но Пип любил жизнь и все мирные радости жизни; и то жуткое дело, в которое он каким-то необъяснимым путем оказался втянут, самым печальным образом затмило в нем этот блеск; хотя, как мы увидим вскоре, подавленному в нем огню суждено еще было под конец вспыхнуть таинственным буйным пламенем, в зловещем свете которого он выступит в десять раз ярче, чем в те дни, когда он, сияя белозубой улыбкой у себя в родном Коннектикуте, вносил огонь оживления в деревенские пляски на зеленом лугу, своими певучими ритмичными возгласами и веселым смехом превращая круглый горизонт в увешанный бубенцами звезд крутящийся тамбурин. |
| So, though in the clear air of day, suspended against a blue-veined neck, the pure-watered diamond drop will healthful glow; yet, when the cunning jeweller would show you the diamond in its most impressive lustre, he lays it against a gloomy ground, and then lights it up, not by the sun, but by some unnatural gases. | Так при свете ясного дня капля алмаза чистой воды на белой шее с голубыми жилками сверкает огнем здоровья; но если умелый ювелир вздумает показать вам этот алмаз во всем его удивительном блеске, он положит его на черное, а затем осветит, но не солнцем, а какими-то колдовскими газами. |
| Then come out those fiery effulgences, infernally superb; then the evil-blazing diamond, once the divinest symbol of the crystal skies, looks like some crown-jewel stolen from the King of Hell. | И тогда в нем зажигается порочно прекрасное ослепительное свечение; тогда нечестиво сверкающий алмаз, некогда божественный символ хрустальных небес, кажется похищенным из короны Царя Преисподней. |
