| But the whaleman, as he seeks the food of light, so he lives in light. | Но китобой, гоняясь за пищей для света, сам живет, купаясь в свете. |
| He makes his berth an Aladdin's lamp, and lays him down in it; so that in the pitchiest night the ship's black hull still houses an illumination. | Койка его - это лампа Алладина, и в нее он укладывается спать, так что в самой гуще ночного мрака черный корпус, его судна несет в себе целую иллюминацию. |
| See with what entire freedom the whaleman takes his handful of lamps-often but old bottles and vials, though-to the copper cooler at the try-works, and replenishes them there, as mugs of ale at a vat. | Поглядите, как запросто подхватывает китолов в горсть все свои лампы - правда, подчас это лишь старые флаконы, пузырьки и бутылки, - несет их к медному чану, где остужают масло, и наполняет там, точно кружки элем из бочонка. |
| He burns, too, the purest of oil, in its unmanufactured, and, therefore, unvitiated state; a fluid unknown to solar, lunar, or astral contrivances ashore. | И жжет он у себя чистейшее из масел в необработанном и, стало быть, незагрязненном виде; жидкость, недоступную ни для каких солнечных, лунных и звездных изобретений на суше. |
| It is sweet as early grass butter in April. | Она сладка, точно коровье масло, сбитое по весне, когда свежа трава на апрельских лугах. |
| He goes and hunts for his oil, so as to be sure of its freshness and genuineness, even as the traveller on the prairie hunts up his own supper of game. | Китолов сам охотится за маслом для своих ламп, чтобы быть уверенным в его свежести и неподдельности, как путешественник в прериях сам охотится за дичиной себе на ужин. |
| CHAPTER 98. Stowing Down and Clearing Up. | Глава XCVIII. РАЗЛИВКА И ПРИБОРКА |
| Already has it been related how the great leviathan is afar off descried from the mast-head; how he is chased over the watery moors, and slaughtered in the valleys of the deep; how he is then towed alongside and beheaded; and how (on the principle which entitled the headsman of old to the garments in which the beheaded was killed) his great padded surtout becomes the property of his executioner; how, in due time, he is condemned to the pots, and, like Shadrach, Meshach, and Abednego, his spermaceti, oil, and bone pass unscathed through the fire;-but now it remains to conclude the last chapter of this part of the description by rehearsing-singing, if I may-the romantic proceeding of decanting off his oil into the casks and striking them down into the hold, where once again leviathan returns to his native profundities, sliding along beneath the surface as before; but, alas! never more to rise and blow. | Мы уже рассказывали о том, как дозорные на мачтах замечают великого левиафана; как гонятся за ним по водным пашням и забивают его в бездонной лощине; как затем его швартуют у борта и обезглавливают и как (на том же основании, на каком в былые времена заплечных дел мастеру доставалась одежда казненного) его длиннополый с прокладками сюртук становится собственностью его палача; как по прошествии должного времени его подвергают кипячению в котлах и как, подобно Седраху, Мисаху и Авденаго, его спермацет, масло и кость выходят из пламени невредимы; теперь остается заключить последнюю главу этой части описаний пересказом, я бы сказал -воспеванием, - романтической процедуры разливки его масла по бочкам и спуска их в трюм, очутившись в котором, левиафан снова возвращается в свои родные глубины, скользя, как и прежде, под водой; но увы! чтобы уж никогда не подняться на поверхность и никогда уж больше не пускать фонтанов. |
