| Yes; and many is the time, when, after the severest uninterrupted labors, which know no night; continuing straight through for ninety-six hours; when from the boat, where they have swelled their wrists with all day rowing on the Line,-they only step to the deck to carry vast chains, and heave the heavy windlass, and cut and slash, yea, and in their very sweatings to be smoked and burned anew by the combined fires of the equatorial sun and the equatorial try-works; when, on the heel of all this, they have finally bestirred themselves to cleanse the ship, and make a spotless dairy room of it; many is the time the poor fellows, just buttoning the necks of their clean frocks, are startled by the cry of | Именно так; и до чего же часто случается, что после тяжелейших трудов, тянувшихся без перерыва добрых девяносто шесть часов, когда, не зная ни дня ни ночи, прямо из вельбота, где они с утра до вечера гребли, надсаживаясь до боли в запястьях, китобои ступают на палубу, чтобы таскать огромные цепи и ворочать тяжелую лебедку, и рубить, и резать, да притом еще заживо поджариваться и печься, обливаясь потом, в двойном огне - тропического солнца и тропической салотопки; затем, едва только успеют они вымыть судно и снова навести повсюду безупречную чистоту, - как часто случается, что бедняги, застегивая воротник чистой рубахи, снова слышат извечный клич: |
| "There she blows!" and away they fly to fight another whale, and go through the whole weary thing again. | "Фонтан на горизонте!" - и вот уже они снова плывут, чтобы сразиться с китом, и все начинается сначала. |
| Oh! my friends, but this is man-killing! | Но, друзья мои, ведь это - человекоубийство! |
| Yet this is life. | Да; однако такова жизнь. |
| For hardly have we mortals by long toilings extracted from this world's vast bulk its small but valuable sperm; and then, with weary patience, cleansed ourselves from its defilements, and learned to live here in clean tabernacles of the soul; hardly is this done, when-THERE SHE BLOWS!-the ghost is spouted up, and away we sail to fight some other world, and go through young life's old routine again. | Ибо едва только мы, смертные, после тяжких трудов извлечем из огромной туши этого мира толику драгоценного спермацета, содержащегося в ней, а потом с утомительным тщанием очистим себя от ее скверны и научимся жить здесь в чистых скиниях души; едва только управимся мы с этим, как вдруг - Фонтан на горизонте! -дух наш струей взмывается ввысь, и мы снова плывем, чтобы сразиться с иным миром, и вся древняя рутина молодой жизни начинается сначала. |
| Oh! the metempsychosis! | О метампсихоза! |
| Oh! Pythagoras, that in bright Greece, two thousand years ago, did die, so good, so wise, so mild; I sailed with thee along the Peruvian coast last voyage-and, foolish as I am, taught thee, a green simple boy, how to splice a rope! | О Пифагор, скончавшийся в солнечной Греции две тысячи лет тому назад; в прошлом рейсе я плыл вместе с тобой вдоль перуанского побережья - и я, как дурак, учил тебя, зеленого юнца и простофилю, как сплеснивать концы! |
| CHAPTER 99. The Doubloon. | Глава ХСГС. ДУБЛОН |
| Ere now it has been related how Ahab was wont to pace his quarter-deck, taking regular turns at either limit, the binnacle and mainmast; but in the multiplicity of other things requiring narration it has not been added how that sometimes in these walks, when most plunged in his mood, he was wont to pause in turn at each spot, and stand there strangely eyeing the particular object before him. | Где-то раньше уже говорилось о том, что у Ахава была привычка расхаживать взад и вперед по шканцам, делая повороты у нактоуза и у грот-мачты; но среди многочисленных прочих подробностей, требовавших изложения, не было упомянуто, что иногда во время таких прогулок, если мрачные раздумья охватывали его с особенной силой, он имел обыкновение делать по пути остановки в обоих этих крайних пунктах своего маршрута и стоять, и там и тут пристально разглядывая один определенный предмет перед собой. |
