| When he halted before the binnacle, with his glance fastened on the pointed needle in the compass, that glance shot like a javelin with the pointed intensity of his purpose; and when resuming his walk he again paused before the mainmast, then, as the same riveted glance fastened upon the riveted gold coin there, he still wore the same aspect of nailed firmness, only dashed with a certain wild longing, if not hopefulness. | Когда он задерживался у нактоуза, этим предметом была заостренная стрелка компаса, на которую он направлял свой взгляд, и взгляд его разил, точно копье, острием своего пылкого стремления; когда же, возобновив прогулку, он доходил до грот-мачты и останавливался перед нею, все тот же его разящий взор, как прикованный, застывал на прибитой к дереву золотой монете, и вид его выражал все ту же твердую решимость, быть может, только с примесью исступленного, страстного желания и даже какой-то надежды. |
| But one morning, turning to pass the doubloon, he seemed to be newly attracted by the strange figures and inscriptions stamped on it, as though now for the first time beginning to interpret for himself in some monomaniac way whatever significance might lurk in them. | Но однажды поутру, остановившись на пути перед дублоном, он задержал взгляд на изображениях и надписях, запечатленных на нем, точно попытался на этот раз впервые связать их тайный смысл со своей бредовой, навязчивой мыслью. |
| And some certain significance lurks in all things, else all things are little worth, and the round world itself but an empty cipher, except to sell by the cartload, as they do hills about Boston, to fill up some morass in the Milky Way. | Ведь какой-то смысл таится во всех вещах, иначе все эти вещи мало чего стоят, и сам наш круглый мир - ничего не значащий круглый нуль и годен лишь на то, чтобы отправлять его на продажу возами, как холмы под Бостоном, и гатить им трясину где-нибудь на Млечном Пути. |
| Now this doubloon was of purest, virgin gold, raked somewhere out of the heart of gorgeous hills, whence, east and west, over golden sands, the head-waters of many a Pactolus flows. | Этот дублон был чистейшего самородного золота, вырытого из самого сердца прекрасных холмов, по которым на запад и на восток стекает в золотоносных песках не один Пактол. |
| And though now nailed amidst all the rustiness of iron bolts and the verdigris of copper spikes, yet, untouchable and immaculate to any foulness, it still preserved its Quito glow. | И хоть теперь он был прибит среди ржавчины железных болтов и патины медных костылей, все же и здесь, неприкасаемый, недоступный всему нечистому, он сохранял свой экваториальный блеск. |
| Nor, though placed amongst a ruthless crew and every hour passed by ruthless hands, and through the livelong nights shrouded with thick darkness which might cover any pilfering approach, nevertheless every sunrise found the doubloon where the sunset left it last. | И несмотря на то, что его окружали здесь люди, для которых не существовало ничего святого, и не ведающие страха божьего матросы то и дело проходили мимо него; несмотря на то, что долгими, как жизнь, ночами его одевала густая тьма, чей покров скрыл бы от мира любую воровскую вылазку, все же каждый новый рассвет заставал дублон на том самом месте, где закат оставил его накануне. |
| For it was set apart and sanctified to one awe-striking end; and however wanton in their sailor ways, one and all, the mariners revered it as the white whale's talisman. | Ибо этот дублон был особенный, он предназначался иной, устрашающей цели; и самые беспутные на свой, матросский, манер моряки все до одного видели и почитали в нем талисман Белого Кита. |
| Sometimes they talked it over in the weary watch by night, wondering whose it was to be at last, and whether he would ever live to spend it. | Иной раз в унылые часы ночной вахты они вели между собой о нем разговоры, гадая, кому он достанется и доживет ли его новый владелец до того дня, когда он смог бы его истратить. |
