Модель. Зарубежные радиопьесы полностью

Я н. Двенадцать. Мне надо было бы давно уже…

Д ж е н н и ф е р (все поняв). Давно уже. Разумеется.

Я н. Это только здесь похоже на ночь. Окно чуть ли не под землей. Светлый двор без луча света. Кстати, вы были правы насчет грязи.

Д ж е н н и ф е р. Идите же. Я не просила меня дожидаться. Вы не купите билета и прозеваете корабль.

Я н. Не говорите так со мной, Дженнифер. Вы были восхитительны, и я вам очень благодарен.

Д ж е н н и ф е р (меняя тон, искренне). Омерзительно, правда?

Я н. Что?

Д ж е н н и ф е р. Проснуться в темноте и так глубоко, глубоко внизу. С этим вкусом во рту.

Я н. Мы сейчас пойдем позавтракаем, и вы почувствуете себя лучше.

Д ж е н н и ф е р. Никуда я не пойду — и ничего больше не почувствую.

Я н (сдавленным голосом, осторожно). Может быть, ты оденешься, ежик. Мы могли бы тогда спокойно оба всем поговорить. Уйти бы поскорей отсюда!

Д ж е н н и ф е р. Подайте мое платье. Можете к нему прикоснуться, не бойтесь. И можете не отворачиваться. (Холодно.) К какой новой вежливости и сдержанности вы хотите меня приучить?

Я н. Мне очень жаль.

Д ж е н н и ф е р. Хоть я и была так восхитительна?

Я н (тепло). Прости, пожалуйста. Мне пора было бы это понять.

В дверь стучат.

Ж е н щ и н а (снаружи). Вы освобождаете комнату или остаетесь?

Я н. Мы уже выходим.

Ж е н щ и н а. Ну так живей, живей. (Удаляется.) Когда еще убирать надо. Наглость какая! Уже первый час. Вот надо было бы…

Г о л о с а.

ИДИТЕ ТОЛЬКО НА ЗЕЛЕНЫЙ СВЕТ

ДОВЕРЬТЕСЬ НАМ ПРИЗНАЙТЕСЬ НАМ

НАСЛАДИТЕСЬ И НЕ РАСКАЕТЕСЬ

СКАЖИТЕ ВСЕМУ МИРУ СКАЖИТЕ ВСЕМ

СТАНЦИЯ СОЛНЦЕ КРЕДИТ НА ЛУНЕ

ТОПЛИВО СНОВ ЯРЧЕ И ЖАРЧЕ

ПОСЛЕДНЮЮ РУБАШКУ ПУТЬ ВСЕХ ВЕЩЕЙ

К ЧЕМУ ВИНИТЬ ВО ВСЕМ ДРУГИХ

ВЗБАДРИВАЕТ ПОДХЛЕСТЫВАЕТ ОПЬЯНЯЕТ

ШАГАЙТЕ В МИР ГЛЯДИТЕ ВДАЛЬ

ПОМНИ ПРИ КРАСНОМ СВЕТЕ СТОЯТЬ

ОБ ЭТОМ НЕЛЬЗЯ ЗАБЫВАТЬ

Я н. Письмо от белки?

Д ж е н н и ф е р (решительно). Никакого письма от белки.

В зале суда.

Д о б р ы й  б о г. Вот так это началось.

С у д ь я. А похоже как раз, что кончилось.

Д о б р ы й  б о г. Вы не понимаете. Только сейчас-то и появилась опасность, и я ее сразу почуял — ну, думаю, опять началось. И лишь с этого момента я принялся за преследование.

С у д ь я. Но что же тут было преследовать? Я не вижу ничего необычного в том, что молодой человек во время путешествия (откашлявшись) ищет повода завязать интрижку и находит его. Обычная история. Поведение не очень достойное, несколько легкомысленное. Но в общем-то — случай как тысячи других.

Д о б р ы й  б о г. Не случай! День настал. Ночные видения растаяли.

С у д ь я (осторожно, будто нащупывая вывод). Вы моралист? Вы этим возмущены?

Д о б р ы й  б о г. О нет. Я ничего не имею против людей легкомысленных, скучающих или одиноких, время от времени нарывающихся на неприятность. Я их понимаю — надоело быть одному, хочется убить время. Но неужели вы не заметили, что здесь началось оно? И послушайте, как началось. Он сказал: «Письмо от белки?», потому что в нем была еще легкая неуверенность. Ему не следовало так спрашивать. Она же ответила: «Никакого письма от белки». И он — потому что ей ни в коем случае нельзя было так отвечать! — спросил дальше:

Дальше — снова в гостинице.

Я н. Ты проголодалась?

Д ж е н н и ф е р (неуверенно). Разве это имеет какое-нибудь значение?

Я н. Да.

Д ж е н н и ф е р. Проголодалась.

Я н. Чего хочешь — свежего кофе или тостов с апельсиновым соком?

Д ж е н н и ф е р. Всего хочу. Я жутко проголодалась.

Дальше — снова в зале суда.

Д о б р ы й  б о г. При этих словах она снова на него взглянула, и день настал.

С у д ь я (перелистывая бумаги). Итак, они пошли завтракать. Из кафетерия он позвонил в пароходное агентство, где его попросили позвонить завтра или послезавтра, поскольку они пока еще не могли гарантировать ему место на «Иль-де-Франсе».

Д о б р ы й  б о г. День настал. На всех магистралях города забила жизнь, и грянул снова яростный гимн — работе, зарплате, доходу. Трубы гудели, возвышаясь, подобно колоннам воскресших Ниневии и Вавилона, и тупые и острые черепа небоскребов касались серого тропического неба, сочившегося влагой и нависшего над крышами, подобно омерзительной бесформенной губке. Рапсоды гигантских типографий ударили по наборным машинам, возвещая о свершившемся и провозвещая грядущее. Тонны капустных голов покатились на рынки, и сотни трупов в домах скорби, насурьмленные и наманикюренные, воздвиглись в стеклах витрин.

Под давлением тысяч атмосфер уничтожались отбросы минувшего дня, и покупатели рылись в универсамах в поисках новой пищи и клочьев завтрашней моды. По конвейерам плыли пакеты, и эскалаторы поднимали и спускали людские гроздья сквозь клубы сажи, отравы и выхлопных газов.