Модель. Зарубежные радиопьесы полностью

Я н. Если ты пойдешь со мной в Вилледж, я украду для тебя лестницу, чтобы ты могла спастись, когда начнется пожар. Потому что я хочу любить тебя долго.

Д ж е н н и ф е р. И любовь спасет меня.

Я н. Если ты пойдешь со мной в Гарлем, я куплю тебе темную кожу, чтобы никто тебя не узнал. Потому что я один хочу любить тебя, и любить долго.

Д ж е н н и ф е р (выпадая из роли). А как долго?

Я н. Ну играй же, Дженнифер! Не спрашивай: как долго? Скажи: и любовь защитит меня.

Д ж е н н и ф е р (глубоко вздохнув). И любовь защитит меня.

Я н. А если ты пройдешь со мной по Боуэри, я подарю тебе долгие линии жизни с ладоней нищих, потому что я хочу любить тебя и старой и дряхлой.

Д ж е н н и ф е р (с прорвавшимся ликованием в голосе). Письмо от белки! Наконец-то снова письмо от белки!

Я н. А что в письме?

Д ж е н н и ф е р. «Смотри не проболтайся! Сегодня ночью Дженнифер будет ждать тебя на Бродвее под водопадом из пепсиколы, рядом с пеной брызг, у колодца Нежданной Удачи».

Я н. Я не проболтаюсь.

Д ж е н н и ф е р. Ты придешь?

Я н. Иди ко мне! Я уже пришел.

В зале суда.

Д о б р ы й  б о г. Это они играли. Игра называется — любовь. Они играли в нее повсюду — на темных углах улиц и в мутных барах Бродвея, в пляске неоновых колец перед кинотеатрами на сорок второй стрит, под ливнем лучей из искусственных солнц и комет. Но с игрой у них вышло то же, что и со смехом. Они нарушили все ее разумные условия, все, что в ней можно было с пользой употребить.

С у д ь я (педантично). Около пяти часов утра они вернулись в отель.

Д о б р ы й  б о г. Усталые, будто полинявшие от этого опьянения, от этого забвения всего и вся. Шли рядом друг с другом и глядели прямо перед собой, более отдалены друг от друга, чем в игре, в смехе, во сне. Потом, наверху, — немые объятия, немое действо долга, вершимое еще без бунта, еще под гнетом закона. Но час был недалек. Уже недалек.

С у д ь я (недовольным тоном). Углубление в такие частности абсолютно бессмысленно. Я не вижу мотива. События ни о чем мне не говорят. А я хочу в конце концов знать ваш мотив. Возмущение? Нет. Зависть?

Д о б р ы й  б о г. Дайте же мне время! Разве я не проявляю добрую волю?

С у д ь я (холодно). Как и положено Доброму богу.

Д о б р ы й  б о г. Я долго проявлял добрую волю, и тогда тоже. Вы не поверите, но я дал им шанс.

На третий день у портье все еще не появилось никакого другого свободного номера. После обеда они катались на упряжке в Центральном парке и с разгону чуть не врезались в парад. Впереди вышагивали тамбурмажор-девицы, взметая ножки к небу, — вечно юные и бравые балерины асфальта, выкидывающие свои антраша в пользу жертв войны и фабрикантов войны. Лентами были украшены кроны деревьев, покрышки машин и головы людей; визжали дети, и белки восседали на остатках газонов. Они очертили границы своих владений выплюнутой ореховой скорлупой, а там, где киоски и автоматы столпились вокруг водяных лилий в пруду, были сколочены подмостки, натянут занавес, и за пять центов каждый мог пойти туда и насладиться представлением, равного которому нет. Кукольниками, державшими марионеток за нитки, были Билли и Фрэнки, обе мои белки. Потому что мои хрипатые кровожадные капитаны больше всего на свете любят в свободное время разыгрывать перед людьми жуткие спектакли в прекрасных фразах, которые сочинили для таких случаев наши поэты.

Как только собиралось около дюжины зрителей, за ними задергивали занавес. Две другие белки вцеплялись когтями в полотно и повисали на стволах. Живые крючки. Внутри было темно, мерцал лишь пол маленькой сцены, покрытый фосфором, приготовленный для трупов, а программу с комментариями возвещали оба актера, чьи голоса раздавались из-за кулис.

В театре.

Ф р э н к и. Всего за пять центов! Люди и страсти! Пять самых знаменитых любовных историй мира!

Б и л л и. Орфей и Эвридика.

Ф р э н к и. Тристан и Изольда.

Б и л л и. Ромео и Джульетта.

Ф р э н к и. Абеляр и Элоиза.

Б и л л и. Франческа и Паоло.

Ф р э н к и. Всех их к чертям собачьим! В преисподнюю!

Б и л л и. Молчи, дурак! (Громко.) Прослушайте краткое содержание первой пьесы. Эвридика, возлюбленная Орфея, превращается в камень и трагически кончает свои дни в царстве мертвых. Орфея, певца, разрывают на части осатанелые вакханки. В конце звучит горестная жалоба осиротелой природы.

Ф р э н к и. Насмерть! В клочья! Конец!

Б и л л и. Тристан и Изольда! Пьеса о златовласой королеве и ее герое, о воздействии колдовского напитка, о черном парусе, появляющемся в нужный момент, и о долгой мучительной смерти.

Ф р э н к и (все больше входя в раж). К чертям собачьим! В преисподнюю!

Б и л л и. Да это же будет позже, дурак! Далее будет показана история трогательной смерти прекрасного Ромео и его Джульетты в мрачной Вероне. Со склепами, древними стенами, месяцем и непримиримой враждой в качестве передвижных декораций.

Ф р э н к и. Браво! Не забудь про кинжалы!