Даже во время описания трех отобранных нами культур вновь и вновь становилось очевидно, что мы испытываем трудности в понимании природы причин даже сравнительно простых культурных реакций. Траур, согласно тому, что служит для него поводом, есть горе или облегчение, которыми человек реагирует на потерю. Так сложилось, что ни в одной из этих трех культур общественные институты данный вид реакции на траур не закрепили. Ближе всего к такому подходу подошли индейцы пуэбло: в их обрядах смерть близкого родственника воспринимается как тяжкая беда, и общество собирает силы на то, чтобы избавиться от связанных с ней неудобств. Хотя горе едва ли закреплено в их обрядах, они все же относятся к потере как к беде, последствия которой необходимо насколько возможность смягчить. У квакиутль, даже если искренняя скорбь и имеет место, обычаи траура являют собой примеры особой культурной паранойи, из-за которой они считают, что смерть их родственников навлекает на них позор и они должны отыграться. Обычаи траура на Добу во многом схожи, но они, в первую очередь, предусматривают, что кровный род назначает наказание супругу или супруге покойного за то, что он или она навлекли смерть на одного из них. То есть обычаи траура суть один из бесчисленного множества случаев, в котором добуанцы видят предательство, а потому выбирают себе жертву, которую можно было бы за него наказать.
Традиция очень легко отбирает какую-нибудь ситуацию, которая возникла по воле окружающей среды или жизненного цикла, чтобы при помощи нее направить не связанные, в сущности, цели в единое русло. Само событие бывает порой столь малозначимым, что смерть ребенка от свинки может повлечь за собой убийство человека совершенно непричастного. Или первая менструация у девочки может повлечь за собой перераспределение в племени почти всего имущества. Ни траур, ни брак, ни обряды посвящения подростков, ни методы ведения хозяйства не являются обособленными элементами человеческого поведения, каждый со своими исконными стимулами и мотивами, которые определяют их прошлое и будущее. Они суть поводы для выражения значимых для какого-нибудь общества культурных намерений.
Поэтому, с такой точки зрения, важной социологической единицей является не общественный институт, а целостная конфигурация культуры. Исследования устройства семьи, экономики примитивных народов или нравственных ценностей должны быть разбиты на разные исследования, в которых акцент делался бы на различные конфигурации, господствующие в каждом конкретном случае над этими чертами. Невозможно понять саму природу жизни у квакиутль, если в процессе ее описания выделить их семейный уклад и попытаться вывести их поведение в браке из того, как протекает бракосочетание. Также и в нашей цивилизации: к браку нельзя относиться просто как к выбору сексуального партнера или созданию домашнего очага. Без понимания того, что в нашей цивилизации, в целом, главной целью мужчины служит накопление личного имущества и приумножение поводов для его демонстрации, современное положение жены и ревность останутся в равной степени непонятными. О том, что наша культура преследует именно такие цели, свидетельствует и наше отношение к детям. Для нас дети – не личности, чьи права и предпочтения мы защищаем с самого младенчества, как это бывает в некоторых первобытных обществах. Мы относимся к ним, как к чему-то, за что мы несем ответственность, как к своей собственности, и либо поддаемся им, либо кичимся ими, в зависимости от обстоятельств. По сути, они служат продолжением нашего собственного Я и дают нам возможность проявить свою власть. Легкомысленно было бы полагать, что такая модель присуща всем взаимоотношениям между родителем и ребенком. Она накладывается на них под влиянием основных движущих сил нашей культуры, и это лишь один из случаев проявления того, как мы слепо следуем некоторым традициям.
