Чтобы оценить черты, господствующие в нашей цивилизации, мы ждали, пока эти самые черты не перестанут быть для нас важными. О религии не рассуждали объективно до тех самых пор, пока она не перестала быть той культурной чертой, к которой наша цивилизация была наиболее глубоко привязана. Теперь, впервые в истории, сопоставительное религиоведение может заниматься изучением каких угодно вопросов. Однако свободно рассуждать о капитализме еще нельзя, так же, как нельзя во время войны рассуждать о способах ее ведения и международных отношениях. И все же мы должны уделить особое внимание изучению черт, определяющих нашу цивилизацию. Нам необходимо осознать, что они навязчивы – но не оттого, что являются основополагающим и неотъемлемым элементом поведения человека, а оттого, в какой степени они локальны и укрепились в нашей культуре. Добуанец считает, что в природе человека заложен один-единственный образ жизни, который в основе своей вероломен и происходит из болезненных страхов. А квакиутль видят жизнь исключительно как нескончаемое соперничество, успех в котором измеряется унижением своих собратьев. Их убеждения основаны на том, какую важность для их цивилизации несет в себе данный образ жизни. Однако культурная значимость общественного института еще не говорит о том, что он полезен или необходим. Этот довод сомнителен, и всякий контроль, который мы можем осуществлять над культурой, будет зависеть от того, насколько беспристрастно у нас получится оценить черты, к которым мы благоволим и которые ревностно взращиваем в нашей западной цивилизации.
Поведение приведенных выше крупных групп состоит тем не менее из поведения отдельных личностей. Это мир, в котором каждый человек представлен отдельно, мир, в рамках которого он творит свою особую жизнь. Всякое описание цивилизации, сжатое до пары десятков страниц, принуждено проливать свет на то, что общество считает нормами, и описывать поведение личности таким образом, чтобы оно могло служить примером мотивов отдельно взятой культуры. Необходимость такого подхода вводит в заблуждение лишь тогда, когда кажется, что личность теряется, поглощенная этим бездонным океаном культурных мотивов.
Между ролью общества и ролью личности не существует как таковых противоречий. Убежденный в обратном, дуализм XIX века породил одно весьма распространенное заблуждение: общество воплощает в себе то, что не свойственно личности, а личность – то, что не свойственно обществу. На этом зиждутся все концепции свободы, политические убеждения laissez-faire[33] и революции, свергавшие целые династии. Разногласия антропологов по поводу того, что же важнее – модель культуры или личность, являются лишь слабым отголоском этого основополагающего представления о природе общества.
В действительности же общество и личность не противопоставлены друг другу. То, из чего состоит жизнь личности, есть исходный материал, который преподносит ей ее культура. Если она скудна, человек страдает; если она богата, у него появляется шанс воспользоваться всеми возможностями, которые она предоставляет. Личные интересы человека служат обогащению традиций его цивилизации. Тонко чувствовать музыку могут лишь те, чьи традиции предоставляют для этого необходимые средства и нормы. Такая чувствительность, вероятно, значительно эти традиции обогатит, но музыкальные достижения будут зависеть от инструментов и теории, которые присутствуют в этой культуре. Точно так же какое-нибудь меланезийское племя, развитие которого находится где-то на границе между верой в магию и религиозностью, обладает особым даром наблюдения. Чтобы этим воспользоваться, нужна научная методология – без необходимых понятий и инструментов достичь успеха не получится.
