Картина эта нелицеприятна. Соперничество квакиутлей построено на том, что всякий успех достигается за счет уничтожения противников. Соперничество жителей Мидлтауна – на том, что личный выбор и удовлетворение индивидуальных потребностей практически не имеют значения, а стремление соответствовать общепринятым нормам ценится превыше всех человеческих наслаждений. В обоих случаях становится ясно, что богатство жаждут и ценят не оттого, что оно удовлетворяет человеческие потребности, а оттого, что оно служит своеобразными игральными фишками в игре за превосходство. Если бы экономическая жизнь была лишена, как это сложилось у зуни, воли к победе, распределение и использование богатства следовало бы совершенно иным «законам».
Тем не менее и в обществе квакиутль, и в суровом индивидуализме первых американцев можно отметить, что стремление к победе порой придает человеческому существованию живость и огонек. В понимании самих квакиутль, они обладают богатством и могуществом. Их цель имеет свои добродетели, а общественные ценности их цивилизации спутаны еще сильнее, чем у зуни. Если общество твердо стоит на том, в каком направлении оно движется (каким бы это направление ни было), оно разработает определенные добродетели, которые естественным образом будут соответствовать избранным целям. Вероятность того, что даже лучшее из обществ сможет в своем укладе одинаково выделить все добродетели, которые человечество так высоко ценит, очень мала. Мы не можем достичь утопии, как некой конечной и идеальной системы, в которой человеческая жизнь достигла бы наивысшего расцвета. К подобного рода утопиям стоит относиться как к чистой воды грезам. В действительности изменения общественного строя зависят от факторов разной степени значимости. Можно тщательно изучить общественные институты и определить им цену, подойдя к ним с разных точек зрения: общественного капитала, наименее желательных особенностей поведения, а также человеческих страданий и разочарований. Если общество готово заплатить такую цену за достижение отобранных, близких ему целей, в рамках этой модели формируются определенные ценности, какими бы «плохими» они ни были. Однако риски велики, и общественный порядок может оказаться не в состоянии заплатить такую цену. Он может сломаться под их давлением, что повлечет за собой разорение, революции, а также экономическую и эмоциональную катастрофу. Это наиболее злободневная проблема из всех, с которыми приходится сталкиваться нынешнему поколению. Одержимые этим вопросом, они воображают, будто бы перестройка экономики подарит миру утопию из их грез, забывая о том, что в любом общественном устройстве добродетель неразрывно связана с недостатками этой самой добродетели. К настоящей утопии легкого пути нет.
Впрочем, по мере того как мы будем все больше осознавать культуру, мы можем приучить себя к одному непростому упражнению. Мы можем воспитать в себе привычку оценивать культурные черты, которые господствуют в нашей собственной цивилизации. Для человека, выросшего среди них, бывает трудно просто их осознать. Еще труднее будет при необходимости отказаться от расположенности к ним. Они знакомы нам, как родной дом. Любой мир, в котором их нет, кажется нам безрадостным и неправдоподобным. Однако именно эти черты глубинные культурные процессы порой доводят до крайностей. Они превосходят самих себя и чаще, чем любые другие черты, выходят из-под контроля. Именно там, где нам больше всего надлежит мыслить непредвзято, мы склонны быть наиболее субъективными. Пересмотр ценностей порой происходит, но лишь в годы революций и развала. Упорядоченный прогресс невозможен, поскольку поколение, о котором идет речь, не способно дать оценку своим расширившимся общественным институтам. Оно не смогло дать им оценку с точки зрения прибыли и убытков, поскольку потеряло возможность смотреть на них непредвзято. Для того чтобы произошло какое-то облегчение, необходимо довести дело до переломного момента.
