Однако даже такие резкие отличия не помешали квакиутлям перенять чужой уклад. Даже имена, мифы, тотемные столбы, духов хранителей и право быть посвященным в определенные общества они стали считать частной собственностью. Однако то, как они приспособили эти черты под себя, все еще прослеживается в их общественных институтах, и особенно явно это видно там, где два эти устоя начинают друг другу противоречить, а именно – в механизмах общественного устройства. Хотя квакиутль и переняли в целом систему из прерогатив и потлачей Северо-западного побережья, тем не менее они не усвоили строгой матрилинейности кланов северных племен, предоставлявшей фиксированные рамки, внутри которых наследовались привилегии. В северных племенах знатное имя автоматически записывалось за человеком, который мог обладать им по праву рождения. У квакиутль, как мы увидели, человек мог провести всю жизнь, торгуясь за эти имена, и имел право на любое имя любого своего родственника. Квакиутль переняли саму систему владения особыми правами, но предоставили человеку свободу действий в этой игре за обретение престижа. Этим они коренным образом отличались от северных племен с их кастовой системой, но именно это осталось у них от старых обычаев, принесенных ими на побережье с юга.
Некоторые вполне конкретные черты квакиутль суть отражения характерных столкновений двух целостных конфигураций – старой и новой. Смещение акцента на собственничество придало законам наследования новую значимость. Племена внутренних сэлишей были едва организованы в семьи и деревни, и большая часть собственности после смерти ее владельца уничтожалась. Квакиутль, как мы увидели, не признавали строгой матрилинейной клановой системы северных племен, но они пошли на компромисс, подчеркивая право зятя на получение от тестя привилегий, которые он доверял своим детям. Таким образом, наследование происходило матрилинейно, но как бы пропускало одно поколение. Эти права использовались только через поколение, а в остальных случаях просто хранились. Как мы увидели, всеми этими привилегиями распоряжались в соответствии с общепринятыми правилами потлачей. Такой способ подогнать культурную черту под себя весьма необычен и определенно является компромиссом между двумя несовместимыми общественными порядками. В предыдущей главе мы описали, с каким трудом им удавалось приводить эти противоборствующие общественные устои в гармонию.
Таким образом, интеграция культуры может произойти вопреки глубинным противоречиям. Случаев культурной дезориентации может быть гораздо меньше, чем нам кажется сейчас. Всегда есть вероятность, что разрознено скорее описание культуры, чем сама культура. И опять же, природа интеграции может просто-напросто находится вне нашего опыта и быть трудной для восприятия. Первую проблему можно решить грамотной работой в поле, вторую – более тщательным анализом. В таком случае, важность интеграции культур станет еще ясней, чем она кажется сейчас. Тем не менее важно признать тот факт, что далеко не все культуры представляют собой такие целостные конфигурации, которые мы увидели у зуни и квакиутль. Было бы нелепо пытаться уложить каждую культуру на прокрустово ложе какого-нибудь устоявшегося способа их характеризовать. Риск отсечь важные факты, которые не подтверждают главное предположение, даже в самом лучшем случае становится очень велик. Приниматься за работу, которая бы исказила смысл предмета и воздвигла препятствия на пути к его окончательному пониманию, непростительно.
Поверхностные обобщения в понимании интегрированности культуры особенно опасны в полевых исследованиях. При изучении языка и всех характерных особенностей поведения неразгаданной культуры излишняя увлеченность ее целостной конфигурацией может также стать препятствием к истинному ее пониманию. Полевой исследователь обязан быть совершенно непредвзятым. Он должен записывать все значимые модели поведения, избегая того, чтобы отбирать только факты, подходящие под имеющуюся концепцию. Все описанные в данном труде народы изучались в поле без какой-либо заведомо составленной теории относительно устойчивости представленного в данной культуре поведения. Этнологическое исследование проходило последовательно, без всяких попыток сгладить какие бы то ни было противоречия. Поэтому исследователю цельная картинка кажется гораздо более убедительной. Так же и в теоретическом обсуждении культуры: обобщения процессов интеграции культуры будут не только пусты, но и в равной степени догматичны и единообразны. Нам нужна вся информация вплоть до мелочей о том, что касается противоположных граней поведения и мотивов, выступающих движущей силой в одном обществе и отсутствующих в другом. Нам не нужна еще одна доска, прибитая к столпу некой этнографической школы. В то же время, для понимания всевозможных общественных укладов и психологии человека нам необходимо изучить, к каким благам стремятся разные культуры и какие стремления лежат в основе их общественных институтов.
