Я побежала через вереск, чтобы рассмотреть странные штуковины поближе. Оказалось, дощатые подставки представляли собой перевернутую букву «U». На планке, соединяющей «руки», прямо посередине был прибит фанерный квадрат. Вероятно, на нем и крепили те мишени, что лежали в заброшенном домике.
Я встала в центре одной из «U» и обернулась к Д., будто позируя. На таком расстоянии он казался совсем маленьким. Как те, кто здесь стрелял, вообще хоть куда-то попадали? Или у них был оптический прицел?
Д. развернулся ко мне боком и вскинул руки так, будто держал винтовку. Постоял мгновение и вдруг дернулся, как от отдачи. Я вскрикнула и повалилась в вереск, закрыв глаза.
Не знаю, почему сразу не встала. Землю тут нагрело солнце, мох и упругие веточки вереска сделали ее мягкой, ноздри щекотал их терпкий аромат. Я услышала торопливые шаги, по векам скользнула тень. Не говоря ни слова, Д. лег рядом. Какое-то время мы просто лежали и слушали лесную тишину и дыхание друг друга. А потом я рискнула приоткрыть глаза.
Дорогой дневник, ты знаешь, какой цвет у февральского вереска? Дымчато-лиловый, туманный, почти исчезающий в зимнем прозрачном воздухе, как синее пламя. Такими стали радужки Д. — одна светлее, а другая темнее. Они были близко-близко, настолько, что я видела в зрачках свое крошечное отражение. Я смотрела в них не мигая, даже не дыша. Смотрела, пока его губы не накрыли мои.
В тот день в школу мы так и не вернулись. Когда я пришла домой, джинсы сразу отправились в стирку. Трусы — тоже. Конечно, на уроках сексуального воспитания нам рассказывали: когда лишаешься девственности, идет кровь. Эмма, второгодница, которая спит со своим парнем из девятого, говорила, у нее ничего не текло — всего несколько капель на простыню попало. И я почему-то решила, что и у меня в первый раз ничего не будет.
Ни фига подобного! Из меня лило так, будто меня на кол посадили. Бедный Д. страшно перепугался! Думал, это он виноват и я из-за него теперь истеку кровью. Я с трудом его успокоила и убедила, что мне совсем не больно. Д. отдал мне свою рубашку, чтобы я использовала ее как полотенце, и помог дойти до речки. Там мы кое-как отмылись, а потом хохотали как ненормальные. Оба напоминали раненых, только что выбравшихся с поля боя. А ведь почти так и было: мы
Рубашку Д. я тоже постирала. Не знаю, отойдут ли пятна. Все-таки она темная, может, незаметно будет? Даже не хочется ему теперь ее отдавать. Пусть она и здорово потрепанная, но это — его часть, с которой мы многое пережили.
Я только немного волнуюсь, что мы делали это без презерватива. Но я же не залечу с первого раза? Я бы сходила к врачу и попросила выписать противозачаточные, вот только кто их мне будет покупать — папа?
Мы же ведь сделаем это снова, да? Я очень надеюсь, потому что в первый раз ничего не поняла. Только шумело в ушах, а потом повсюду кровь. Такое гадство! Говорят, в кабинете у нашего школьного психолога есть бесплатные резинки. В пустом круглом аквариуме лежат. Нужно попросить Д. стащить пару штук — он же все равно к ней ходит. Если возьмет немного, она и не заметит.
Сегодня день всех влюбленных. Мне досталась рунная валентинка. Я тоже оставила письмецо для Д. в нашем тайном месте. Написала какую-то ерунду, получилось такое же розовое и безвкусное, какой становится клубничная жвачка после нескольких секунд во рту. Сама поняла это, как только расшифровала послание Д. Это оказались стихи! И я уверена, написал их он сам. Для меня!
Привожу их здесь — без запятых и точек. Их невозможно расставить, когда используешь руны.
В воскресенье пойду в церковь. Теперь мне кажется, что каждый раз, когда он поет там, Д. поет для меня. Как же я раньше этого не понимала?
Пока я мылась в душе после физкультуры, какая-то сволочь сняла меня на мобильник. Я ничего не заметила, потому что зажмурилась, чтобы мыло не попало в глаза. Теперь мое голое видео гуляет по телефонам к радости наших парней.