В белоснежной стене обнаружился встроенный аквариум поменьше. Из окошечка в нем на меня взирал молодой темнокожий мужчина, чьи мелкие черные косички были собраны в аккуратный хвост. Я с облегчением метнулась к представителю гуманоидной расы и объяснила про встречу и Диану Брант. Парень с косичками поднял трубку телефона, и через пару минут ко мне вышла женщина возраста Марианны — высокая, худая, энергичная, с лицом, покрытым тонкой сетью мимических морщин, и светлыми, коротко стриженными волосами.
— Марианна сказала, визит к нам — часть вашей терапии? — спросила Диана, пожав мою руку с силой, неожиданной для женщины.
— А… да. — Я сочла разумным согласиться. — Мой друг когда-то проходил здесь лечение. Она вам, наверное, все объяснила? Его зовут Дэвид. Дэвид Винтермарк.
Я использовала имя как приманку. Судя по ее возрасту, медсестра вполне могла работать в центре десять лет назад. Возможно, Монстрик был одним из ее подопечных. Возможно, она даже помнит его.
Диана улыбнулась профессионально открыто и в то же время сдержанно. Морщинки у серо-зеленых глаз стали глубже. Ничто в выражении ее лица не говорило, что фамилия Винтермарк показалась ей знакомой.
— Марианна связана врачебной тайной, как и все мы. Она только сказала, что вам важно увидеть Центр и узнать, в каких условиях живут наши пациенты. Я проведу для вас стандартную экскурсию, какую мы предлагаем всем родственникам детей, которым предстоит здесь лечиться. У меня есть сорок минут, так что давайте не будем терять времени.
Она двинулась по одному из одинаковых коридоров, поскрипывая белыми туфлями на резиновой подошве. Я поспешила за своим гидом.
— Итак, ЦДП располагает двенадцатью койко-местами для подростков в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет. В редких случаях пациенты остаются у нас до двадцати одного года, если лечащий врач решает, что смена обстановки может усугубить их состояние. Но обычно по достижении совершеннолетия молодые люди переводятся во взрослую психиатрическую лечебницу.
В данном отделении два корпуса: «У-один» и «У-два». В каждом — по шесть мест. Мы лечим психические и невролого-поведенческие расстройства широкого спектра: от депрессии, булимии, анорексии, состояний, вызванных злоупотреблением психоактивными веществами, до шизофрении и острых психозов. Вы сможете увидеть корпус «У-один», он открытого типа. Доступ в корпус «У-два» ограничен. Там содержатся пациенты, проходящие принудительное лечение, в том числе по решению суда.
— А если бы я была родственницей такого пациента, — спросила я, когда мы остановились у двери с табличкой «Групповая терапия», — мне бы показали закрытый корпус?
Диана покачала головой:
— В этом нет необходимости. Оба корпуса совершенно идентичны. Единственная разница — электронные замки на дверях, ударостойкое стекло и камеры наблюдения в общих помещениях.
— И еще забор.
В глазах медсестры мелькнуло удивление.
— Я наткнулась на него случайно, — объяснила я поспешно. — Пока искала вход.
— Все верно, — кивнула Диана. — Детям, находящимся на принудительном лечении, запрещено покидать территорию Центра. Из каждого корпуса есть выход во внутренний двор. — Медсестра подвела меня к окну во всю стену, из которого открывался вид на квадратный дворик, со всех сторон ограниченный стенами здания. Центр площадки занимал стол для настольного тенниса. Горшки и ящики для цветов, из которых кое-где торчали подрезанные сухие стебли, были расставлены по периметру. — При корпусе «У-два» есть точно такой же. Но этого недостаточно. В лечении мы активно применяем сенсорную терапию и терапию природой. Это помогает предупредить возникновение острых состояний. К клинике прилегает большой зеленый участок с лужайками, деревьями и цветущими кустарниками. Наверное, вы его уже видели?
Я вспомнила сосны и туи и кивнула:
— Краем глаза.
— Вы сможете прогуляться там в конце нашей экскурсии. Часть территории огорожена: туда имеют доступ только пациенты «У-два».
— Значит, дети из корпуса «У-один» могут передвигаться по территории свободно?
— Конечно. — Диана снова улыбнулась и повела меня дальше по коридору. — Более того, по разрешению врача они могут пользоваться больничным киоском и даже выходить в город — например, гулять в приморском парке, ходить на пляж. Ведь пациенты открытого корпуса не опасны для окружающих и находятся тут добровольно. Впрочем, иногда они могут представлять опасность для самих себя. В таком случае дети проживают у нас в защищенном режиме.
— В защищенном режиме? — повторила я, разглядывая мягкие диваны, огромный экран телевизора, игровую приставку в уютном холле, где мы оказались.
— Это значит, что пациент находится под наблюдением персонала. Интенсивность наблюдения зависит от степени защищенности, которую определяет медсестра или врач.
— А они встречаются? — полюбопытствовала я. И уточнила: — Ну, дети из корпусов один и два.