Однако, в дальнейшем режиссер настаивал, чтобы играл всегда первый состав и Ирина выходила в образе Марии Антуанетты только тогда, когда главная хоровая красотка уходила на больничный. Ирина даже всплакнула пару раз от такой несправедливости, но вскоре ее стали волновать другие проблемы.
***
Вадик положил глаз на Ирину сразу. Хорошенькая мать-одиночка, без высоких притязаний стать когда-нибудь солисткой оперетты, это было то, что нужно. У Вадика где-то в родной деревне тоже была семья, но лихой казак жил в городе по свободным правилам. Бог подарил ему неплохой тенор и музыкальный слух. В театральном хоре Вадик был одним из молодых, фрак на стройном казаке сидел прилично, а нарочитый казачий говор со сцены не был слышен. В общем, Вадик быстро стал вхож сначала в дом Ирины, а потом и в постель Марии Антуанетты. Ирина все ждала, когда Вадик начнет предпринимать какие-то шаги по обустройству их совместной жизни, строила планы по поводу замужества, но… Время шло, Вадик приходил, выпивал, пел казачьи песни и собирался на войну. Почему-то война в его планы входила, он был готов хоть сейчас схватить шашку и кинуться в какую-нибудь горячую точку, а вот Ирина в его планах совсем не фигурировала. Надо было что-то решать. И Ирина решила – она будет Сильвой.
***
За сценой было темно. В ряду каких-то ненужных декораций, красиво опираясь рукой в белой перчатке на столик, стояла Ирина. Она была в черном платье с блестками, в руках у нее был веер, а в прическе – белое перо. Шпилька, поддерживающая замысловатую прическу (специально попросила парикмахера сделать как у героини) впивалась в голову, но Ирина решила потерпеть. Более того, эта боль как бы доставляла ее страдающей героине определенную краску… На шее проблескивало ожерелье из крупных фальшивых бриллиантов. Оркестр играл, солисты пели, по ту сторону задника шел спектакль, а здесь Ирина готовилась сыграть свою Роль.
Вадика не было, хотя она и попросила его спуститься пораньше на сцену. Ирина начала нервничать. Понял ли Вадик ее знак, когда она в курилке выразительно посмотрели на него и указала веером на лестницу к сцене. Она сама придумала такой ход и то, что указывать именно – веером.
Вот уже проскакали на свой выход балетные. Тихой мышью проскользнула одна из тех, которые «временно», – пошла слушать и запоминать реплики героини. Вот уже помощник режиссера сделала объявление – «Внимание! Артисты хора – на выход!». А Вадика все не было видно. Уже потянулись хоровые мужчины в свои кулисы, проплыли хористки из группы «уже», пробегая любопытными глазами по Ирининым белому перу и вееру, а Ирина все стояла, красиво опираясь на изящный столик. Она должна предстать перед глазами Вадика в красивой позе.
Он так и не появился. Только когда запел хор, Ирина поняла, что тот, кого она так ждала, по замыслу режиссера выходил из ближайшей кулисы, потому и не проходил за сценой. Сейчас он, во фраке и белых перчатках стоит на авансцене и старательно выводит хоровую партию.
– Помнишь ли ты? – вопрошала Сильва.
– Помню ли я? – подхватил Эдвин.
И хор мощно грянул – «Пусть это был только сон, но какооооой дивный он!».
СЕРИЯ ТРИНАДЦАТАЯ
А-МИНЬ
Половина первого ночи. Жаркая летняя ночь, все окна в старой пятиэтажке открыты. Вдруг тишину разрывает женский голос.
– Расцвела под окошком белоснежная вишня…
Певица была явно немолода и пьяна. Голос лился из широко открытого рта прямо в ночь, заполняя собой весь двор и отражаясь эхом от стоящих друг против друга домов. По настроению исполнительница была как раз в том состоянии, когда любой русский человек выдыхает – «Щас спою!».
Душа пенсионерки Анны Порфирьевны продолжала изливаться в песне.
– Из-за тучки далекой показалась луна…
Слышно было, как певица втянула воздух в мощные легкие и… двор огласила следующая строка, уже дуэтом с дребезжащим сопрано Софьи Марковны:
– Все подружки по парам в тишине разбрелися, только я в этот вечер засиделась одна.
Певицы между собой не строили, но пытались перекричать друг друга, чтобы всем стало понятно – как это тяжко засидеться одной.
***
Люда проснулась сразу же, с первых звуков пенсионерских страданий.
– Толик, слышишь? Опять Порфирьевна наколдырялась что ли?
Муж промычал что-то и попытался уползти на другой край кровати.
– Толик, полпервого ночи, сейчас они орать будут еще час минимум! Я это слушать не могу.
– А что делать? – отозвался недовольно Толик. – Полицию вызывать на двух бабок? У нас тут старухи буянят…
– Ну что сразу полицию? Может, выйдешь на балкон, крикнешь, чтобы глотки не драли?
– Люд, ну неудобно как-то. Они ж обе мне в бабушки годятся.
– Неудобно с закрытыми окнами спать – жарко очень. А эти сейчас будут горланить, пока все свои «Червоны руты» не споют. Я их репертуар уже наизусть знаю, каждую субботу эти концерты повторяются.
– Сегодня – пятница.
– Что?
– Пятница, говорю, сегодня. Не по графику. Может день рождения у Порфирьевны, они ж никогда так поздно не пели. В общем, неудобно…
***
