Мое табу (ЛП) полностью

Джереми разглаживает ладонями потертый листок – очень знакомый листок – и, дернув плечом, поднимает глаза на меня.

– Меня так задолбало торчать дома наказанным. Как выяснилось, печаль любит компанию, вот я и пришел. Можно было, конечно, потусоваться и с папой, но от его вечно хмурого вида у меня болит голова. Плюс он только и делает, что слушает всякую ужасную музыку.

Мне хочется побольше порасспрашивать его, как там Сэм, но вместо этого я, обуздав себя, выдвигаю из-за стола стул и сажусь.

– А в остальном у тебя все нормально?

Он кивает. Пожимает плечом. Потом, мотнув головой, признается:

– Мы с мамой поговорили, но… знакомиться с Грегом я по-прежнему не хочу. Знаю, мне придется перебороть себя и все такое, но я уже его ненавижу.

Я ставлю локти на стол.

– Джереми, скажу тебе вот что. Если хочешь, приходи сюда в дни, когда ты у отца, и мы сможем посплетничать по-мужски обо всем, что тебя раздражает. Без советов и осуждения. Пусть мой дом будет твоим свободным пространством, чтобы выпустить пар.

– Посплетничать по-мужски? Люк, это самое гейское выражение, которое ты когда-либо говорил.

Я даю ему подзатыльник. Он смеется и придвигает ко мне лежащий перед ним лист бумаги.

– Это же папин почерк.

Я опускаю глаза на него.

– Да. Это список вещей, которые он хочет сделать, пока ему не исполнилось тридцать.

– Его столько раз складывали, – говорит он, удерживая мой взгляд, и я знаю, о чем он хочет спросить. Как знаю и то, что ему, наверное, уже известен ответ.

– Как ты думаешь, Джереми, почему?

– Ты взял его на себя. Чтобы папа получил все, что здесь написано. – Он вдруг краснеет. – Знать, получил ли он абсолютно все из этого списка, я не хочу, но ведь я прав? Ты хочешь дать папе все, что ему нужно, разве не так?

– Ты уже знаешь ответ.

Он кивает.

– Давно ты влюблен в него?

Я даю вопросу улечься, а боли пройти, и только потом отвечаю.

– Думаю, да. Довольно давно. Но по-настоящему я осознал это лишь в Окленде, когда остался без вас.

– Значит, я понял, что ты его любишь, раньше тебя? – Он крутит головой. – Потому что, знаешь, когда я узнал? В день, когда ты делал блины, а папа сидел в плохом настроении, потому что у него кто-то заболел на работе и его вызвали на подмену. Ты взял один блин, вырезал на нем улыбающееся лицо и положил ему на тарелку. – Поерзав, Джереми барабанит пальцами по столу. – Чистые сопли. Но вам стало весело… В общем, ты так смотрел на него, что я догадался.

– Похоже, ты и впрямь разглядел это первым.

Джереми откидывается на стуле и начинает постукивать по краю стола. Еще, он, наверное, болтает ногами, потому что я чувствую, что стол дрожит.

– То есть… – Уголок его рта приподнимается. – Гей, значит, да?

Я смеюсь, и это первый мой искренний смех с момента, когда я задал точно такой же вопрос ему самому.

– Да.

Он поднимает глаза на меня и кивает – эдаким медленным, спокойным кивком.

– Что ж. Хорошо, что все наконец-то открылось. Теперь я могу получить у тебя нормальный совет.

Я поднимаю обе брови, и Джереми быстренько поправляется.

– Не для себя. Для одного знакомого человека.

– Рискну предположить, что ты намекаешь на Стивена. У меня было предчувствие. Можешь ему передать, что если он захочет с кем-то поговорить, то я постараюсь выдать своего самого клевого мистера Люка.

Джереми отталкивается от стола и встает. У него, как у отца, есть привычка переминаться с ноги на ногу, когда он хочет сказать что-то еще, но не уверен, как.

– Джереми, что?

Его щеки вспыхивают красным цветом, и он выпаливает:

– Я понял, что ты имел в виду… насчет того, что ты тогда мне сказал. Я не хочу называть тебя… – он сглатывает, – папой или типа того. Но хочу, чтобы ты знал, что я, типа, все понял.

У меня сжимается горло. Туже, чем когда бы то ни было. Не в силах извлечь из него что-то, помимо бульканья, я моргаю, а потом соскакиваю со стула и сжимаю мальчишку в крепких объятьях. Он тоже обнимает меня – немного неловко, но мне все равно. Потерев костяшками пальцев его затылок, я отступаю назад.

– Спасибо, – сдавленно говорю.

Он пожимает плечами, словно ничего особенного в его признании нет, но я знаю, что это не так.

– Может, как-нибудь попинаем мяч? Уж теперь я точно надеру тебе задницу.

– И не рассчитывай. В этих старых костях еще теплится жизнь.

Я провожаю его до двери. Едва переступив через порог, он опять оборачивается. Кусает губу и засовывает руки в карманы.

– И еще одно.

– Что?

– Папа, может, пока что не понимает этого, но он тоже влюблен в тебя по уши.

Стиснув челюсти, я устремляю взгляд на ограду, разделяющую наши дома.

– Не говори так. Иначе я никогда его не забуду.

– Нахера тебе его забывать?

– Парень, не выражайся.

– Не выражайся…? У тебя приоритеты смешались. Забыть? Что это за настрой? Ты должен бороться. Сделай так, чтобы он понял.

– Все не так просто.

– С какого хера… хрена непросто? Уж лучше, чем сто лет дожидаться, пока он все поймет сам.

– Нечего понимать. Иначе он уже давно бы все понял.

– Ты поэтому сам доходил всего-то семь лет? Поэтому он не спит? И не ест? О да, безумно логично.

И Джереми, фыркнув, разворачивается и уходит.