Насквозь пропитанные турецким потом, мы начинаем без труда говорить на чужом языке, повторять мимику и сносно относиться к аллаху. Мы начинаем любить до безумия их песни и танцы, а через них – всю Турцию без остатка.
Как и должно быть в истинной любви, мы легко прощаем этой стране все ее недостатки.
Не надо Таркана, его и в Москве слышно, хотим Athena, Serdar Ortac ve Gulsen!!!
Как-то я спросила Власю:
- Слушай, а что по-твоему в песне важнее? Текст или музыка?
- Душа, - без запинки ответил он.
Наверно, и правда, то, что нельзя сказать словами, можно выразить в песне.
Я вспоминаю это сейчас, слушая, как без остатка выкладывает всю свою душу Kayahan. И вынимает без остатка всю мою.
Турецкая культура еще не успела превратиться в тяжеленный кирпич, который давит на психику. Конечности наших ашкымов, аркадашей и джанымов не отдавлены многотонными памятниками писателям, космонавтам, вождям и генетикам. Они действительно любят жизнь! Оттого их песни такие жизнеутверждающие и так притягивают нас, детей подземелья, выросших совсем без солнца.
Под своими солнечными лучами они играют веселые свадьбы и ставят памятники Апельсину, Помидору и Баклажану.
Честно говоря, мне всегда был неясен смысл нашей поговорки «простота хуже воровства». Ну чем простота хуже?!
ххх
Прощание с Махой выдается тяжелым: нас трясет как в лихорадке, он стоит с красными глазами и не может произнести ни слова, я тоже не в силах ничего произнести, и со сведенной челюстью выгляжу не очень. Особенно когда пытаюсь отвечать на вопросы девушки, оформляющей багаж. Я открываю рот, нервно вытягиваю губы, а поскольку не слышно ни слова, трясу головой, как ослица. Приходиться смириться с тем, что нас принимают за глухонемых.
Оказавшись дома, я рыдаю, закрывшись в туалете. Славика нисколько не удивляют мои покрасневшие глаза. Без сомнения, это аллергия на московскую пыль после стерильного восточного воздуха.
Два месяца проходят в мучительном ожидании второй серии. Телефон бибикает беспрерывно, не успевая за одну секунду переместить все тяготы разлуки, клятвы и боль из одного сердца в далекое другое. Фразы становятся все более изощренными, признания все более откровенными. Повторяться нельзя, повторение подобно смерти: иссякли слова, значит, угасли чувства. Но они не иссякают (вот замечательный способ учить языки!). Оказывается, что sms – виртуальная реальность, в которой можно ссориться, мириться, доводить друг друга до умопомрачения и даже заводить детей.
Жара сменяется дождем, подсаживаюсь на ежедневное пиво, которое помогает забыться вплоть до ночных сновидений. Каждый раз краснеющее к вечеру небо означает только то, что вожделенный «эйлюль» приблизился еще на один день.
Я погружаюсь в электронную любовь. Так умеют писать только восточные люди, у которых само только имя означает восход, бесконечность или что-нибудь еще. Турки поэтичны при всей своей расчетливости, и наше сознание, заточенное в квартирной коробке три сезона из четырех, не способно вместить в себя их солнце и звезды, естественным образом вписанных в чувства.
Примерная дата вылета как будто случайно смещается на неделю пораньше, потом еще на пару дней. Накануне вылета я получаю от Махи какую-то глупую sms, мол, раз я еду в отель (сколько можно ему объяснять, что авиабилеты без отеля стоят у нас дороже, но то ли они тупые, то ли это и правда сложно понять), раз я в отель (причем только на первые два дня!), значит, я еду вовсе не к нему, а собираюсь отдыхать, и, как же так, без него? Боже, заявить так после стольких мук и признаний!!! Его сообщения час от часа все глупее и глупее, кажется, от ожидания и подсчета часов он понемногу он сходит с ума. Я злюсь и разочаровываюсь, пошел ты к черту! ах, не к тебе? ах, отдыхать, говоришь? ну, значит, отдыхать!!!!!!
Осенью, к концу сезона страсти как будто утихают, налицо усталость и чувственная бледность местных жителей. Это заметно уже в аэропорту по серым почти уже знакомым лицам таможенников. За лето курортной каторги и наших романов и эти успевают превратиться в импотентов.
В этом земном раю, сотканном из наших дождливых грез о синем море и высоких пальмах, напрочь теряются понятия стыда и греха. Куда они улетучиваются - непонятно, да и кто будет ловить их слабые тени? То, что немыслимо в каменных джунглях столицы, здесь становится совершенно естественным. Вся курортная политика изящно и незаметно подводит к тому, что все грехи наши остаются в прошлой жизни. В голове легко и пусто, а на душе спокойно.
И наше коронное “все позволено” - не оттого ли, что эти пальмы, песочек и синяя гора вдали - для нас своеобразная не-реальность, не-бытие, великая иллюзия, рекламный клип - потом, когда вдруг оказываешься под серым московским небом, в облаке торфяного смога - думаешь, а было ли это все на самом деле? Или все-таки приснилось?
Чтобы сменить место действия, мы останавливаемся в Авсаларе, где много баров и дискотек.
И уже на второй день несемся в свой Кумкой.