— Ага… Ну, мы тут подумали… У тебя все есть, чего дарить? — говорит смущенно Миша, — а это место… Оно крутое. Уединенное. Там все, что надо: бассейн, баня, сауна, закрытая охраняемая территория, есть возможность разместить свою охрану, вертолетная площадка тоже имеется… И лес заповедный вокруг. И озеро чистейшее там… Короче, когда все решим, лучше места для медового месяца нет… Ты же жару не особо… А тут…
Он еще что-то говорит, а я рассматриваю фотки реально очень крутого бунгало, и прямо вижу, как мы с Аней там зависаем на неделю. Или на две… Или…
— Мы две недели забронировали, но там можно продлевать, проблем не будет… — слышит мои мысли Миша.
— Спасибо, — киваю я, откладывая подарок.
— Если что не так, то не держи зла, Хазар, реально от души хотели тебе…
— Мне нравится.
Миша выдыхает с облегчением, видно, в самом деле волновался, понравится или нет подарок.
— Еще что-то?
— Пока нет.
— Все, свободен. Беспокоить только в крайнем случае.
— Ну само собой, мы же не самоубийцы…
— И языком не мели.
— Ага.
Выхожу из кабинета, подхватив по пути телефон, иду в свою спальню. К своей жене. Жене. Моей.
Это пока еще настолько ново, что хочется постоянно про себя повторять. Жена. Жена. Моя. Кайф какой.
Она лежит еще в постели, скролит ленту соцсетей в телефоне, светлая, ослепительная на фоне темного постельного белья настолько, что дух захватывает.
Замираю у входа в комнату, словно деревянный. Жадно смотрю.
Моя. Жена.
Моя.
— Тагир? Что ты так долго? Надо, наверно, вставать…
Аня садится на кровати, стыдливо притягивает шелковое покрывало к груди. И меня это выводит из ступора и даже злит. Зачем закрывает от меня моё?
Нет уж!
Это теперь все официально моё. По закону, бл…
Привычно затыкаю в себе мат, делаю шаг к ней, по пути стягивая футболку.
— Лежи.
Аня немного испуганно и взволнованно наблюдает за моим приближением, краснеет, словно девочка, прикусывает губу. Люблю в ней эту ненаигранность. Она реально ведь такая, несмотря на опыт, возраст, то, что дочь мне родила. Она — такая. И круче ее нет.
— Но Тагир… — растерянно пытается возразить она, — нам же… Ой…
Это я до нее добираюсь, скольжу вперед, заставляя упасть на спину.
Нависаю над ней, тяну вниз простынь, убирая все лишнее между нами, шепчу в губы:
— Лежи.
Аня открывает рот, чтобы что-то сказать все же, и я просто затыкаю ее поцелуем.
Вот так. Правильно.
Я все правильно делаю.
Да.
В кабинет Владимирова Виктора Ивановича я захожу без стука.
Он удивленно вскидывает брови, отрываясь от компьютера, смотрит, как я приближаюсь.
И с каждым моим шагом все больше и больше бледнеет.
Я не удивляюсь: нормальная реакция на меня. Правильная. Особенно, если я не даю себе труд скрывать отношение к человеку.
А я не даю себе этого труда.
Владимиров открывает рот, явно желая, как хозяин кабинета, поинтересоваться, какого хрена происходит, и кто я такой, но затем переводит взгляд на Мишу, молчаливой горой возвышающегося у двери, и не решается ничего спросить.
Я прохожу, сажусь в кресло для посетителей, достаю сигареты, прикуриваю, изучая мужика, решившего, что может смотреть на мою женщину. И не просто смотреть, но и…
Так, об этом думать я пока не буду, а то нервы не железные.
И без того едва держусь.
Переоценю свою силу воли, и Мише придется решать вопрос с трупом… А зачем это мне, белому и пушистому, а с позавчерашнего дня еще и счастливо женатому?
Правильно, незачем.
Завершив эту нехитрую мантру, призванную поймать дзен, как любит выражаться мой умный сын Ваня, я выдыхаю дым и приступаю к деловой беседе:
— Кто навел тебя на мою женщину, гнида?
Владимиров бледнеет еще больше, наверно, тон мой не нравится… Или обращение. Не знаю, не хочу анализировать. Я и без того ломаю себя, просто разговаривая с ним. Пусть ценит.
— Я-а-а-а… — после долгой паузы, во время которой прямо слышно было, как ходили со скрипом заржавевшие от страха ролики в мозгах, выдает Владимиров, — не понимаю…
Я вздыхаю.
Черт.
Какие они все непонятливые. Неужели думает, что все обойдется? Что я сейчас это все схаваю и примусь пояснять свой вопрос? Или вообще, ничего не добившись, тупо развернусь и свалю?
Тогда он еще больший дурак, чем представлялось.
Шевелю лениво пальцем, и Миша, огромной стремительной тенью, вырастает рядом с хозяином кабинета и с размаха бьет его головой о стол.
— А-а-а-а… — на одной ноте гундосо ноет Владимиров, ерзая раздавленным тараканом под тяжеленной Мишиной ладонью, а тот наклоняется к нему и говорит наставительно:
— На вопросы заданные отвечать. Понятно? Или еще раз ударить?
— Не-е-е… На-а-а-адо-о-о… Понятно-о-о… — стонет Владимиров, и Миша отпускает его, тут же возвращаясь в исходную позицию.
Я без интереса наблюдаю, как Владимиров унимает кровь из носа, курю, перевожу взгляд на окно, где вовсю гуляет яркий полдень и думаю о том, что дома меня ждет моя женщина. И хочется к ней. А не вот это вот все.
Задолбало воевать. Сколько можно?
Отмечаю появление искры разума в полных боли глазах Владимирова и продолжаю беседу:
— Кто приказал привезти мою женщину в Москву? Имя.
