Листок с адресом жег мне руку. Порвать, выбросить и забыть. «Она ведь ненавидит тебя, дельного советовать не будет, - бормотал внутренний голос. - Вспомни о курсах, там хорошо и уютно, а главное, безопасно! Сдались нам эти ведьмы-колдуны, без них спокойно жили и дальше проживем!»
Рука потянулась к мусорке и… замерла. Снова на распутье. Быть или не быть? Бросать или не бросать? С тяжелым вздохом скомкала бумажку и сунула ее в карман. Выбросить всегда успею. Никто не заставит меня пойти, слышите? Никто и никогда.
***
Они сидят на пирсе, болтая ногами, и бросают в море мелкие камни. Камни ныряют, но тут же возвращаются на пирс, ибо за новыми нужно спускаться на пляж. За ржавой оградой покачивается на волнах катамаран «Елизавета».
- Почему всё так сложно?
- Что именно? – она протягивает руку, на руку садится чайка. Сюрреализм, однако!
- Всё. Вообще всё.
- А по-моему, всё очень легко. Хакуна Матата, и никаких забот!
- Да ну тебя!
Она смеется. Чайка на руке хрипло вторит, щелкая клювом.
- А ну кыш!
Птица взлетает, не преминув клюнуть на прощание. Во снах все чайки умные, а их клевки невесомы.
- Зачем прогнал птичку? – дуется Вера. – Тебе бы всё прогонять…
- Например?
- Меня прогоняешь. Дурака кусок!
- Почему «кусок»? – хмыкает он. – Целый такой дурак. Не прогоняю я тебя, просто… не могу решиться. Вот так взять и перевернуть всё на сто восемьдесят…
- Ты человек подневольный, ага, - она встает на ноги и бросает в воду последний камушек, - но и я не одинокая волчица… была. Если не признаешь Хакуну Матату, надо хотя бы уметь отпустить. Я отпустила.
- Отпустить тебя?
- Или ее. Кто, по-твоему, больше мучается, ту и отпусти. Всё просто, на самом деле, это мы всё усложняем. Понапридумываем себе цепей, обвесимся ими, как новогодние елки, и сидим. А что цепи? Условности. Иллюзии. Нам кажется, что так будет правильнее, но это ошибка.
- Что же тогда правильно?
- Придумать цепи обратно. Не было их, и всё. Понять, чего ты хочешь, именно ты, а не твои цепи. Цепи всегда хотят одного и того же.
Давешняя чайка приземляется на палубу «Елизаветы» и доедает оставленный кем-то попкорн. Другие молча завидуют, но не суются.
- А чего хочешь ты?
- Я?- Вера скидывает сандалии и ласточкой прыгает в воду. – Я ХОЧУ СЧАСТЬЯ!!! А ТЫ?
- Папа. Па-а-ап... Ну пап!
Артемий вздрагивает и просыпается. Перед диваном виднеется нечеткий силуэт. Зрение мага, вопреки распространенным заблуждениям, в темноте эквивалентно человеческому.
- Пашка, ты что ли?
Он шарит рукой по стене, ищет провод лампы. Загорается тусклый свет. Сын морщится и, кутаясь в захваченное из детской покрывало, садится на краешек дивана.
- Что-то случилось? – голос спросонья хриплый.
- Я уснуть не могу, - бормочет Пашка, поджимая босые ноги. - Можно к тебе?
- Залезай.
Мальчик забирается под одеяло, прижимается к отцу. Всё с ним ясно: раньше в детской всегда спала бабушка, а она теперь ночует в больнице. Рвется домой, но ей тяжело бегать туда-сюда. Первую ночь Пашка держался, во вторую практически не спал, вздрагивая от любого шороха. На третью не выдержал.
- Я сначала к маме пошел, - докладывает он, шмыгая носом, - а она не слышит.
