- Какой у тебя вагон? – спросил вынырнувший откуда-то справа Сашка.
- Восьмой, двадцать третье место, - не задумываясь, ответила я. Неженская память на цифры досталась в наследство от папы, хирурга по профессии и поэта по призванию.
Пока я демонстрировала проводнице билет и паспорт, Сашка с водителем втаскивали в вагон «баулы». На бедного мужика было больно смотреть: красный, похожий на свеклу с усами, потный - как-никак, август на дворе - он хрипел и с трудом передвигал ноги. Тайком от Сашки сунула ему купюру, желая возместить моральный ущерб хотя бы частично. Таксист побухтел-побухтел, спрятал деньги в карман и поспешил ретироваться.
- Вот и всё, можешь ехать, - парень глядел на меня без обычного задора. - Ты уезжаешь, я остаюсь – ау, справедливость, где ты?
- Отставить пессимизм! Не узнаю тебя, Погодин. Кто вчера с пеной у рта доказывал, что для бешеной собаки пятьсот километров не расстояние, не ты ли?
- Да я, я, только…
- Дурачок ты, Сашка, - я обняла его и быстро поцеловала в нос. - Жду перед зимней сессией, и чтобы без опозданий.
- Четыре месяца! Да я повешусь! – застонал он.
Проходящий мимо человек с интересом взглянул на нас и, забросив на плечи неудобный рюкзак, вскочил в вагон. Пора бы и мне последовать доброму примеру.
- Саш, ты только учись, - попросила я. - Последний курс, запускать нельзя - по себе знаю.
- А я, может, только ради тебя и учился. Ты меня вдохновляла.
- Не говори ерунды, учатся ради себя. Я тебе только по утрам звонила, чтобы не проспал первую пару. Большое дело!
- Большое, - Сашка погладил меня по спине. – Так и быть, выучусь, но ради тебя. На моем дипломе напишут: «Он живет и творит ради Веры Сергеевны Соболевой»! Как тебе?
- Не очень, - призналась я. – Приятно, но чревато. Вдруг смешаешь что-нибудь не то, а меня будут искать ради мести?
- Веришь ты в меня, любимая девушка! - Погодин обиженно засопел.
- Верю я, верю. Очень верю. Только диплом не порти, ладно?
И хотя обниматься на солнцепеке – неблагодарное дело, я не вырывалась. Когда еще увидимся? Уезжать от него, такого родного, было безумно трудно. Москва не взрастила в моей душе особой к себе привязанности, но подарила Сашку. Мы скоро увидимся... каких-то четыре месяца...
Вчера я согласилась стать его женой. Мы гуляли по пропахшей бензином и пережженным маслом Москве, и на Патриаршем мосту Погодин задал вопрос. Как бы между прочим, даже шутя, словно ответ был для него совсем не важен. Сашкина рука чуть подрагивала в моей руке, а я отчего-то смутилась и уставилась на храм Христа Спасителя. Конечно, я сказала «да». Наш союз, давно одобренный с обеих сторон, обещал быть счастливым и крепким, поэтому свадьбу считали вопросом времени. «Прекрасная во всех отношениях партия, - говорила мама. – Будешь с ним как за каменной стеной». Кто, если не Сашка?
- Вот сдам последнюю сессию и приеду к тебе жить, - мечтательно вздохнул парень. – У вас там, говорят, зашибись условия, американская мечта. Будем мечтать по-американски!
- Странный ты москвич, Погодин, ненастоящий какой-то.
- Москва мне друг, но Вера мне дороже.
Я растаяла. Сашка воспользовался моментом и раскрутил на поцелуй.
- Саш, ну не надо… люди смотрят…
Фраза была кодовой: парень мигом забыл о моих губах и закрутил головой. На нас смотрели, но без особого интереса. Целуется какая-то парочка, что здесь такого? На то он и вокзал, чтобы рыдать и целоваться. Однако Погодин присмирел и улыбнулся как-то неловко.
- Смотри, Верка, чтоб без кренделей! Узнаю, что тамошним папуасам глазки строила…
Словно из-под земли выросла проводница, заставив нас отпрянуть друг от друга.
- Молодые люди, вы на часы смотрите? До отхода минута!
Я спешно забралась в вагон, отыскала свое место и открыла окно, чтобы еще раз взглянуть на Сашку. Он запомнился мне именно таким, каким был в тот день, на жарком перроне Казанского вокзала. Взлохмаченный парень с широкой улыбкой и большими грустными глазами. Ни у кого из моих знакомых не было и не будет таких глаз: сапфирово-синие, они могли менять цвет в зависимости от освещения. Его вечно спрашивали, где можно купить такие линзы и сколько это будет стоить. «Блатные, наверное, вон какие синие. Хочу-хочу-хочу! Шу-у-урик, а фиолетовые сделать можно?»
Я буду скучать, Сашка, мой милый друг и будущий муж.
- Вера-а! - крик Погодина тонул в лязге-свисте. Поезд дернулся в первый раз и замер. - Ты только дожди-и-и-ись!
- Дождусь! Обязательно дождусь!
- Я люблю тебя, Верка-а-а!
Поезд вновь дернулся и, смирившись с неизбежным, тронулся в путь, постепенно набирая ход. Какое-то время была видна платформа, но вскоре исчезла и она. Через четырнадцать часов я буду дома.
***
В плацкартном вагоне было жарко, как в сауне. Я рискнула приоткрыть окно, но появилась проводница с явной склонностью к экстрасенсорике и безжалостно его захлопнула.
- Сломано, - отрезала она. – Руками не трогать!
Пришлось довольствоваться редкими походами в тамбур и противной теплой минералкой.
