– Так, так, так, – отозвался Фаланд, – я, как ты знаешь, давнень ко не видел москвичей… Признаться, некогда было… Надо сказать, что внешне они сильно изменились, как и сам город, впрочем… Не говорю уже о костюмах… Но появились эти трамваи, автомоби ли…
– Троллейбусы! – подсказал Фагот.
– Да… да…
Публика внимательно слушала, полагая, что это словесная прелю дия к магическим фокусам.
Кулисы были полны артистов, между их лицами виднелось блед ное лицо Близнецова.
На физиономии Бенгальского, приютившегося сбоку возле пор тала, замелькало выражение некоторого недоумения, и он чуть-чуть приподнял бровь. Воспользовавшись паузой, он вступил со словами:
– Иностранный артист выражает свое восхищение Москвой, ко торая так изумительно выросла в техническом отношении, а равно также и москвичами.
Бенгальский приятно улыбнулся и потер руки.
Фаланд, клетчатый и кот повернули головы в сторону конфе рансье.
– Разве я выразил восхищение? – спросил маг у Коровьева-Фагота.
– Никак нет, мэтр, вы никакого восхищения не выражали, – поч тительно изгибаясь, доложил клетчатый гаер.
– Так… что же он говорит?
– А он просто соврал, – звучно, на весь зал сообщил клетчатый и, повернувшись к Бенгальскому, прибавил:
– Поздравляю вас, гражданин соврамши!
На галерее рассмеялись, а Бенгальский вздрогнул и выпучил глаза.
– Ну, меня, конечно, не столько интересуют эти автобусы, теле фоны и прочая…
– Аппаратура, – угодливо подсказал клетчатый.
– Совершенно верно, благодарю, – отозвался артист, – сколько более важный вопрос: изменились ли эти горожане внутренно?
– Важнейший вопрос, сударь, – озабоченно подтвердил Фагот.
Тут в кулисах стали переглядываться и пожимать плечами, Бен гальский стоял красный, как рак, но, как бы отгадав тревогу за кули сами, маг сказал снисходительно:
– Но мы, однако, заболтались, дорогой мой, а публика начинает скучать. Покажи ей что-нибудь… простенькое.
Тут зал облегченно шевельнулся. Пять тысяч глаз сосредоточи лись на Коровьеве. Тот немедленно выступил к одному концу рампы, кот перебрался к другому. Клетчатый щелкнул пальцами, залихват ски крикнул:
– Три, четыре!
Тотчас поймал из воздуха атласную колоду карт, стасовал ее и лен той пустил по воздуху, кот немедленно ее поймал, в свою очередь стасовал, выпустил обратно клетчатому. Атласная лента фыркнула, клетчатый раскрыл рот, как птенец, и всю ее, карта за картой, загло тал. А кот раскланялся с партнером, шаркнув задней лапой. Аплодисмент ударил, как залп.
– Класс! – воскликнули за кулисами, потрясенные ловкостью ко та. А Фагот тыкнул пальцем в партер и объявил:
– Колода эта таперича, уважаемые граждане, в седьмом ряду, ме сто 17-е, в боковом кармане, в бумажнике у гражданина Порчевского, между трехрублевкой и повесткой, коей Порчевского вызывают в суд по делу об уплате алиментов гражданке Скобелевой.
В партере зашевелились, стали привставать, и наконец гражда нин, которого точно звали Порчевским, весь пунцовый от изумле ния, извлек из бумажника колоду и стал тыкать ею в воздух, не зная, что с нею делать.
– Пусть она останется у вас на память! – козлиным голосом про кричал Фагот. – Вы не зря говорили вчера, что ваша жизнь в Москве без покера была бы совершенно несносна!
– Стара штука! – раздался голос на галерке. – Это из той же ком пании!
– Вы полагаете? – заорал Фагот, щурясь на галерку сквозь разби тое стеклышко. – В таком случае, она у вас в кармане!
На галерке произошло движение, послышался радостный голос:
– Тут! Тут! Только… стой! Это червонцы!
Головы повернулись к галерке, туда, где кричали. Там смятенный гражданин обнаружил у себя в кармане пачку, перевязанную банков ским способом и с надписью: «Одна тысяча рублей». Соседи навали лись на него, а он начал ковырять обложку пальцем, стараясь до знаться, настоящие ли это червонцы или какие-нибудь волшебные.
– Настоящие! Ей-богу, червонцы! – кричали с галерки.
– Сыграйте и со мною в такую колоду! – весело попросил жен ский голос в ложе.
– Авек плезир, мадам, – отозвался клетчатый, – только почему же с одной вами? Все примут участие! – И скомандовал: – Прошу гля деть в потолок.
Головы поднялись, Фагот рявкнул:
– Пли!
В руке у него оказался пистолет, сверкнуло, бухнул выстрел, и тот час из-под купола, ныряя между нитями подтянутых трапеций, нача ли падать в зал белые бумажки. Они вертелись, их разносило в сто роны, забивало на галерею, откидывало и в оркестр, и на сцену.
Через несколько секунд бумажный дождь, все густея, достиг кре сел, и зрители стали бумажки эти ловить. Сперва веселье, а потом недоумение разлилось во всем театре. Сотни рук поднимались, сквозь бумажки зрители глядели на освещенную сцену и видели са мые праведные, самые верные водяные знаки. Запах также не остав лял никаких сомнений: это был единственный в мире, ни с чем по прелести не сравнимый запах свежеотпечатанных денег.
