Дело с конторою «Интуриста» уладилось с необыкновенной, по разившей председателя, быстротой. Оказалось, что там уже знают о намерении господина Воланда жить в частной квартире Лиходеева и против этого ничуть не возражают.
– Ну и чудно! – орал Коровьев.
Несколько ошеломленный его трескотней и выкриками предсе датель заявил, что жилтоварищество согласно сдать квартиру № 50 на неделю артисту Воланду с платой по… – Никанор Иванович не много подумал и конфузливо как-то сказал:
– По пятьсот рублей в день.
Тут Коровьев окончательно поразил председателя. Воровски под мигнув в сторону спальни, откуда слышались мягкие прыжки тяже лого, как видно, кота, он просипел:
– За неделю две с половиной тысячи?..
Никанор Иванович подумал, что он добавит: «Ну и гусь вы, Ника нор Иванович!», но Коровьев сказал:
– Разве это сумма? Просите четыре, он даст.
Растерянно ухмыльнувшись, Никанор Иванович и сам не заметил, как оказался у письменного стола покойника, где Коровьев с величай шей быстротой и ловкостью начертал контракт в двух экземплярах. После этого он с контрактом слетал в спальню, вернулся, причем на обоих экземплярах уже была размашистая подпись иностранца. Под писал бумаги и председатель. Затем Коровьев попросил расписочку на четыре…
– Прописью, прописью, Никанор Иванович!., тысячи рублей… – и со словами, как-то не идущими к серьезному делу: – Эйн, цвей, дрей!.. – выложил председателю четыре перевязанные пачки, каж дая в десять новеньких сточервонных бумажек.
Произошло пересчитывание, пересыпаемое шуточками и прибауточками Коровьева, вроде «денежка счет любит» и «свой глазок – смотрок».
Пересчитав деньги, председатель попросил паспорт иностранца для временной прописки, и опять слетал Коровьев в спальню, после чего председатель бережно уложил и паспорт, и деньги, и один эк земпляр договора в портфель.
– Ну вот и все в порядочке! – радостно провизжал Коровьев.
Председатель не удержался и попросил билетик на гастроль ино странца.
– Об чем разговор! – воскликнул Коровьев. – Сколько вам биле тов, Никанор Иванович? Десять? Двенадцать?
Ошеломленный председатель пояснил, что нужна ему только па рочка – ему и Пелагее Антоновне, его супруге.
Коровьев тут же вынул блокнот, вырвал листок и лихо выписал Никанору Ивановичу контрамарку на два лица в первом ряду. Эту контрамарку левой рукой переводчик всучил Никанору Ивановичу, а правой ловко вложил в другую руку председателя приятно хрустя щую пачку. Метнув на нее взгляд, Никанор Иванович густо покрас нел и стал отпихивать от себя эту пачку.
– Я извиняюсь, – бормотал он, – этого не полагается…
– И слушать не стану, – зашептал в самое ухо его Коровьев, – у нас не полагается, а у иностранцев полагается. Вы трудились, ми лейший Никанор Иванович. Обидите, нельзя!
– Строго преследуется, – тихо-претихо прошептал председатель и почему-то оглянулся.
– А где свидетели? – шепнул в другое ухо Коровьев. – Я вас спра шиваю, где они? Что вы?
И тут случилось, как утверждал впоследствии бедный председа тель (в чем ему никто не верил), чудо. Пачка сама вползла к нему в карман толстовки. А затем председатель, какой-то расслабленный и даже разбитый, оказался на лестнице. Мысли вихрем крутились у него в голове. Тут была и эта вилла в Ницце, и дрессированный кот, и мысль о том, что свидетелей действительно не было, и что Пелагея Антоновна обрадуется контрамарке. В общем, это были бессвяз ные, но приятные мысли. И только где-то какая-то иголочка покалы вала в душе председателя, а почему, он никак не мог понять, спуска ясь с лестницы.
Лишь только председатель покинул квартиру, из спальни донесся густой голос:
– Мне этот Никанор Иванович не понравился. Он выжига и плут. Нельзя ли сделать так, чтобы он больше не приходил?
– Мессир, вам стоит это приказать! – отозвался Коровьев, но не дребезжащим, а очень чистым и звучным голосом.
Переводчик отправился в переднюю, навертел номер и начал го ворить почему-то плаксиво:
– Але? Считаю долгом сообщить, что наш председатель жилтоварищества дома № 302-бис по Садовой, Никанор Иванович Босой, спекулирует валютой. В данный момент у него в вентиляции, в убор ной, в его квартире № 35 в газетной бумаге четыреста долларов. Сам видел. Говорит жилец означенного дома в квартире № 11, Тимофей Кондратьевич Перелыгин. Но заклинаю держать в тайне мое имя. Опасаюсь мести вышеизложенного председателя.
И повесил трубку, подлец.
– Этот вульгарный человек больше не придет, мессир, клянусь в том вашими золотыми шпорами, – доложил Коровьев, или регент, или черт знает кто такой, подойдя к дверям спальни.
– Дорогой Фагот, – ответили из спальни, – но при чем здесь Пе релыгин? Не причинил бы ты ему хлопот.
– Не извольте беспокоиться, мессир, – ответил Фагот этот, или Коровьев, – эти хлопоты будут ему чрезвычайно полезны. Тоже негодяй. У него есть манера подсматривать в замочную скважину.
– А, – ответили из спальни, а Фагот-Коровьев пришел в гости ную, где уже сидел тот рыжий, глаз с бельмом, изо рта клык.
– Ну что же, будем завтракать, Азазелло? – обратился к нему Ко ровьев.
