– Без драм, без драм, – сухо отозвался Азазелло, – в мое положе ние тоже нужно входить. Надавать администратору по морде в уборной или выставить дядю с лестницы – это просто и прямая моя специальность, но разговаривать с влюбленными женщина ми – слуга покорный! Ну-с, еще раз попрошу внимания, а также про шу не высказывать никакого удивления, так как сейчас будет самое главное.
Приведенная в состояние полной покорности, Маргарита жадно смотрела в глаза таинственному собеседнику.
– Первым долгом о губной помаде, – озабоченно заговорил он и указал на губы Маргариты, – эту дрянь, – он указал на сумку, – вы бросить ко всем чертям.
Маргарита торопливо открыла сумку.
– Потом, потом, – морщась, сказал Азазелло. Маргарита закрыла сумку.
– Потрудитесь получить, – предложил Азазелло и вытащил из карманчика золотой продолговатый футлярчик, причем Маргарита увидела, что из карманчика пиджака у Азазелло торчит куриная об глоданная кость.
Ничему уже не удивляясь, Маргарита приняла футлярчик.
– Засим это… – тут Азазелло вытащил и вручил Маргарите плос кую, круглую и тоже несомненно золотую коробочку. – Здесь крем… Вы порядочно постарели за последние полтора года, бедная Марга рита Николаевна!
«Рыжая грубая сволочь!» – вспыхнув, подумала Маргарита, но вслух ничего не осмелилась сказать.
– Прячьте, прячьте, – приказал Азазелло, – а то глазеют на нас прохожие. Ровно в половину десятого вечером сегодня потрудитесь, раздевшись догола, намазать губы помадой, а все тело, начиная с ли ца и до пальцев ног, натереть этим кремом. Это непременно. Затем можете одеться во что хотите, как хотите – это не важно. Делайте что хотите – это тоже не важно. Но ждите, ждите, не отходя от теле фона. Я позвоню вам в десять и все, что нужно, скажу. Вам ни о чем не придется заботиться. Вас доставят, вас отправят, вам не причинят никакого беспокойства. Понятно?
Азазелло поднялся со скамьи и глянул вверх, ища солнце. Поднялась и Маргарита. Крепко сжимая в руках сумку, она сказала торжественно:
– Вещи эти чистого золота…
– Да уж конечно, не самоварной меди, как ваш футляр, – сказал наглый Азазелло.
– Да, да… Я прекрасно понимаю, что меня подкупают, – продол жала Маргарита, – и тянут в какую-то темную историю. Но я иду на все! Из-за него иду! Потому что ни на что больше у меня нет надежд. Хочу вам только сказать, что если вы меня погубите, вам будет стыд но! Стыдно! Я погибаю из-за любви! – И, стукнув себя в грудь, Марга рита глянула на солнце.
– Отдайте обратно! – даже визгнул Азазелло. – Отдайте! И к чер тям все это! Пусть Бегемота посылают!
– О, нет! – вскрикнула Маргарита, отпихивая руку Азазелло. – Согласна погибнуть! Не отдам!
– Ба! – вдруг заорал Азазелло, тыча пальцем по направлению к решетке сада. – Действительно оригинально!
Маргарита глянула туда, куда указывала рука в крахмальной старо модной манжете, и остолбенела. За решеткой топталась дама в од ном белье. Она выкатывала сама на себя глаза, что-то шептала и при седала. Под Манежем тотчас залился свисток. Прохожие, открыв рты, глядели на раздетую.
«Что же это такое? – подумала Маргарита. – Стало быть, Наташа не врала?.. Вот денек!..»
Прохожие, сбежавшись к решетке, закрыли даму от Маргариты. Она обернулась к Азазелло и ахнула. Того не было возле нее. Можно было предположить, что в те несколько секунд, что Маргарита, от вернувшись, смотрела на раздетую, он растаял под солнцем в Алек сандровском саду.
Маргарита, сломав замок сумки, заглянула в нее и радостно и об легченно ахнула. Золотые коробка и футляр были на месте.
Тогда Маргарита торопливо побежала из сада вон.
Вечер настал не жаркий, не душный, а редкий для Москвы – настоя щий весенний, волнующий вечер.
Луна висела в чистом небе полная, разрисованная таинственным рисунком, и настолько залила сад, в котором был особняк, что отчет ливо были видны кирпичики дорожки, ведущей к воротам. Липы, клены, акации разрисовали землю сложными переплетами пятен. Загадочные тени чередовались с полями зеленого света, разбросан ными под деревьями.
Трехстворчатое окно в фонаре, открытое и задернутое шторой, светилось бешеным электрическим светом.
В комнате Маргариты Николаевны горели все лампы, какие толь ко можно было зажечь. Под потолком люстра, на трюмо у зеркально1А* го триптиха два трехсвечия, два кенкета по бокам шкафа, ночная лампочка на столике у кровати.
Огни, и сами по себе яркие, да еще отражающиеся и в туалетных зеркалах и в зеркале шкафа, освещали полный беспорядок. На одея ле кровати лежали сорочки, чулки, белье. На полу валялись белье, только что снятое и сброшенное Маргаритой, и раздавленная в вол нении каблуком коробка папирос. Туфли стояли на ночном столике рядом с недопитой чашкой кофе и пепельницей, полной окурков, на спинке стула висело черное платье. Все флаконы на туалете были открыты. В комнате носились волной запахи духов, к которым при мешивался запах раскаленного утюга, тянущийся из комнаты Ната ши.
