Маргарита крикнула: «Гоп!» – и вскочила на щетку верхом. Тут у наездницы мелькнула последняя мысль о том, что она в суматохе забыла одеться. Галопом она подскочила к кровати и схватила пер вое попавшееся – голубую рубашку и, взмахнув ею, как штандартом, вылетела в окно. Вальс над садом ударил сильнее. Маргарита со скользнула к самой дорожке и увидала Николая Ивановича на ска мейке. Очевидно, он так и не ушел и в ошеломлении прислушивался к крикам и грохоту, доносящимся из освещенной спальни.
– Прощайте, Николай Иванович! – сказала Маргарита, остано вившись и повиснув над Николаем Ивановичем.
Тот охнул и пополз по скамейке, перебирая руками и сбив наземь портфель.
– Прощайте навсегда! Я улетаю! Я свободна! – перекрикивала вальс Маргарита Николаевна.
Тут она сообразила, что рубашка ей ни к чему не нужна, и, злове ще захохотав, снизилась и накрыла ею голову Николая Ивановича. И тот грохнулся со скамейки.
Маргарита обернулась, чтобы в последний раз глянуть на особ няк, и увидела в освещенном окне искаженное лицо Наташи.
– Прощай, Наташа! – визгнула Маргарита и, вздернув щетку, по летела к воротам. И вслед ей полетел совершенно безумный вальс.
Свободна! Свободна! Первое, что ощутила Маргарита Николаевна, проскочив над гвоздями, что полет представляет наслаждение, ко торое ни с чем вообще сравнить нельзя.
Она пронеслась по переулку и вылетела в другой, пересекавший первый. Этот заплатанный, заштопанный, кривой и длинный пе реулок с покосившейся дверью нефтелавки, где кружечками прода ют керосин и жидкость от клопов во флаконах, она перерезала в одно мгновение и тут усвоила второе, именно, что, даже будучи совершенно свободной, нужно быть хоть крошечку благоразум ной. Что по городу и ходить, и ездить, и летать нужно медленно. Только чудом затормозившись, она едва не разбилась насмерть о старый покосившийся газовый фонарь на углу. Вильнув в сторону, Маргарита сжала покрепче щетку и полетела медленно, всматрива ясь в электрические провода и вывески, выступающие поперек тротуаров.
Третий переулок вел прямо к Арбату. Вылетая на него, Марга рита совершенно освоилась с управлением щеткой и поняла, что та слушается малейшего прикосновения рук и ног и что нужно только одно – быть внимательной, не буйствовать. Кроме того, со вершенно ясно стало уже в переулке, что прохожие ее не видят. Никто не задирал голову, не кричал: «Гляди! Гляди!», не шарахался в сторону, не визжал, не падал в обморок, не улюлюкал, не хохотал диким смехом.
Маргарита летела беззвучно и не очень высоко. Да, буйствовать не следовало, но именно буйствовать-то и хотелось больше всего. При самом влете на сияющий Арбат освещенный диск с черной кон ской головой преградил всаднице дорогу.
Маргарита осадила послушную щетку, отлетела, подняла щетку на дыбы и, бросившись назад, внезапно концом вдребезги разбила эту конскую голову. Посыпались осколки, тут прохожие шарахнулись, засвистели свистки, а Маргарита, совершив этот ненужный посту пок, припала к жесткой щетине и расхохоталась.
«А на Арбате надо быть еще повнимательнее, – подумала ведь ма, – тут черт знает что».
И действительно. Под Маргаритой плыли крыши троллейбу сов, автобусов и легковых машин, по тротуарам, сколько хватало глаз, плыли кепки, миллионы кепок, как показалось Маргарите. В кепочной реке вскипали изредка водоворотики. От реки отделя лись ручейки кепок и вливались в огненные пасти универмагов и выливались из них. Весь Арбат был опутан какими-то толстыми проводами, затруднявшими летящую, и вывески торчали на каж дом шагу.
– Фу, какое месиво! – раздраженно вскричала Маргарита. – По вернуться нельзя!
Рассердившись, она сползла к концу щетки, взяла поближе к ок нам над самыми головами и высадила головой щетки стекло в апте ке. Грохот, звон и визг были ей наградой.
В разрушении есть наслаждение, тоже мало с чем сравнимое. На гло хохоча, Маргарита приподнялась повыше и видела, как тащили кого-то и кто-то кричал: «Держите сукина сына! Он, он! Я видел!»
– Да ну вас к черту! – опять раздражилась Маргарита. Засмотрев шись на скандал, она стукнулась головой об семафор с зеленым вол нистым глазом.
Захотелось отомстить. Маргарита подумала, прицелилась, снизи лась и на тихом ходу сняла с двух голов две кепки и бросила на мос товую. Первый, лишившись кепки, ахнул, повернулся, в свою оче редь прицелился, сделал плачущее лицо и ударил по уху шедшего за ним какого-то молодого человека.
– Не он, дурак ты! – захохотав над его головой, вскричала Марга рита. – Не того треснул!
Драчун поморгал глазами и послушно ударил другого.
Маргарита под тот же неизбежный свист отлетела от драки в сто рону.
Приятно разрушение, но безнаказанность, соединенная с ним, вызывает в человеке исступленный восторг. Через минуту по обеим сторонам Арбата гремели разбиваемые стекла, кричали и бежали пе шеходы, вскипали драки. Троллейбус, шедший к Смоленскому, вдруг погас и остановился, загромоздив дорогу машинам. Кто-то снял ро лик с провода. На укатанном, блестящем от масла асфальте валялись раздавленные помидоры и соленые огурцы.
