– Этого он не сказал, игемон.
– Не пытался ли он проповедовать что-либо в присутствии сол дат?
– Нет, игемон, он не был многословен на этот раз. Единственно, что он сказал, это что в числе человеческих пороков одним из самых главных он считает трусость.
– К чему это было сказано? – услышал гость треснувший внезап но голос.
– Этого нельзя было понять. Он вообще вел себя странно, как, впрочем, и всегда.
– В чем странность?
– Он улыбался растерянной улыбкой и все пытался заглянуть в глаза то одному, то другому из окружающих.
– Больше ничего? – спросил хриплый голос.
– Больше ничего.
Прокуратор стукнул чашей, наливая гостю и себе вина. После то го как чаши были осушены, он заговорил.
– Дело заключается в следующем. Хотя мы и не можем обнару жить каких-либо его поклонников или последователей, тем не менее ручаться, что их совсем нет, никто не может.
Гость внимательно слушал, наклонив голову.
– И вот предположим, – продолжал прокуратор, – что кто-ни будь из тайных его последователей овладеет его телом и похоронит. Нет сомнений, создаст возле его могилы род трибуны, с которой, ко нечно, польются какие-либо нежелательные речи. Эта могила ста нет источником нелепых слухов. В этом краю, где каждую минуту ожидают мессию, где головы темны и суеверны, подобное явление нежелательно. Я слишком хорошо знаю этот чудесный край! Поэто му я прошу вас немедленно и без всякого шума убрать с лица земли тела всех трех и похоронить их так, чтобы о них не было ни слуху ни духу. Я думаю, что какой-нибудь грот в совершенно пустынной мест ности пригоден для этой цели. Вам это виднее, впрочем.
– Слушаю, игемон, – отозвался гость и встал, говоря: – Ввиду сложности и ответственности дела разрешите мне ехать немедлен но.
– Нет, сядьте, – сказал Пилат, – есть еще два вопроса. Второй: ва ши громадные заслуги, ваша исполнительность и точность на труд нейшей работе в Иудее заставляют меня доложить о вас в Риме. О том же я сообщу и наместнику Сирии. Я не сомневаюсь в том, что вы получите повышение или награду.
Гость встал и поклонился прокуратору, говоря:
– Я лишь исполняю долг императорской службы.
– Но я хотел просить вас, если вам предложат перевод отсюда, отказаться от него и остаться здесь. Мне не хотелось бы расстаться с вами. Пусть наградят вас каким-нибудь иным способом.
– Я счастлив служить под вашим начальством, игемон.
– Итак, третий вопрос, – продолжал прокуратор, – касается он этого, как его… Иуды из Кериафа.
Гость послал прокуратору свой взгляд и, как всегда, убрал его.
– Говорят, что он, – понизив голос, говорил прокуратор, – что он деньги получил за то, что так радушно принял у себя этого безум ного философа.
– Получит, – негромко ответил гость.
– А велика ли сумма?
– Этого никто знать не может, игемон.
– Даже вы? – изумлением своим выражая комплимент, сказал игемон.
– Даже я, – спокойно ответил гость. – Но что он получит деньги сегодня вечером, это я знаю.
– Ах, жадный старик, -улыбаясь, заметил прокуратор, – ведь он старик?
– Прокуратор никогда не ошибается, – ответил гость, – но на сей раз ошибся. Это молодой человек.
– Скажите… У него большая будущность, вне сомнений?
– О да.
– Характеристику его можете мне дать?
– Трудно знать всех в этом громадном городе.
– А все-таки?
– Очень красив.
– А еще. Страсть имеет ли какую-нибудь?
– Влюблен.
– Так, так, так. Итак, вот в чем дело: я получил сведения, что его зарежут этой ночью.
Тут гость открыл глаза и не метнул взгляд, а задержал его на лице прокуратора.
– Я не достоин лестного доклада прокуратора обо мне, – тихо сказал гость, – у меня этих сведений нет.
– Вы – достойны, – ответил прокуратор, – но это так.
– Осмелюсь спросить, от кого эти сведения?
– Разрешите мне покуда этого не говорить, – ответил прокура тор, – тем более что сведения эти случайны, темны и недостовер ны. Но я обязан предвидеть все, увы, такова моя должность, а пу ще всего я обязан верить своему предчувствию, ибо никогда еще оно меня не обманывало. Сведение же заключается в том, что ктото из тайных друзей Га-Ноцри, возмущенный поступком этого че ловека из Кериафа, сговаривается его убить, а деньги его подбро сить первосвященнику с запиской: «Иуда возвращает проклятые деньги».
Три раза метал свой взор гость на прокуратора, но тот встретил его не дрогнув.
– Вообразите, приятно ли будет первосвященнику в празднич ную ночь получить подобный подарок? – спросил прокуратор, нерв но потирая руки.
– Не только неприятно, – почему-то улыбнувшись прокуратору, сказал гость, – но это будет скандал.
– Да, да! И вот я прошу вас заняться этим делом, – сказал проку ратор, – то есть принять все меры к охране Иуды из Кериафа. Иудей ская власть и их церковники, как видите, навязали нам неприятное дело об оскорблении величества, а мы – римская администрация – обязаны еще за это заботиться об охране какого-то негодяя! – Голос прокуратора выражал скуку и в то же время возмущение, а гость не спускал с него своих закрытых глаз.
